— Ты о Махуне? Его семья: мать и брат. Блатнайт, нянька. Её легко спутать с бывалым солдатом в тяжеленных доспехах. Когда Кеннетиг только нанял её в челядинки, она ходила в платье, фартуке и чепце, как все бабы. А после налёта на замок Блатнайт как подменили. Она всерьёз взялась защищать Бе Бинн и детей, стала тренироваться с мечом на ристалище, прошла настоящую ратную подготовку. Муженёк, наверно, со смеху бы покатился, увидь её сейчас, но он всегда ценил нашу няньку. И на смертном одре, конечно, велел беречь сыновей, что она и делает с небывалым усердием. Да, с Блатнайт лучше дружить. Как и с Бресом, что заслужил огромное доверие септа.
— Чем же? — совсем рядом с Лаувейей Йормундур оценил её фигуру под рубахой. Женщина не обрюзгла, хоть тело с годами поплотнело. Под натянутым лёгким сукном подымались и опускались вершины отвердевших сосков.
— Тем что спас всех, — запросто ответила дама. — Именно он в ту злосчастную ночь не дал умереть Бе Бинн и Махуну, даже Блатнайт чуть ли не с того света вытянул. К счастью, в те годы я взяла Бриана к себе воспитанником в родовой замок моего клана. Когда мы отправили мальчика обратно в Сеан Корад, Брес уже влился в семью, как родной, и не отходил от Махуна. Вернее сказать, мы с Бресом и есть родня, ведь он тоже Дал Кайс.
— А шут?
— Кто? — Лаувейя мелодично расхохоталась, а от лучезарной улыбки, выпячивающей яблочки щёк, лицо стало во сто крат милее и моложе. — Про него я и не вспомнила бы! Что сказать про шута? Дурак есть дурак.
Йорм решительно привстал, на коленях подполз к кровати, и вдова нежданно оказалась в замке мускулистых мужских рук, поставленных у её бёдер. Глядя в яркие глаза северянина, женщина не могла стереть улыбки удовольствия.
— Стало быть, ты нуждаешься в союзнике и защитнике. И его ты ищешь в таком, как я.
— Ах, милый несчастный Йозеф, — Лаувейя с нежностью взяла изувеченную руку, мягкие пальцы стали гладить кожу, будто младенца.
Любовные приговоры сменились рваным вздохом. Ласки нормандца были почти насилием, и восторг от них соседствовал со страхом и едва стерпимыми муками. Лаувейя покорно терпела, когда Йормундур всем весом вдавил её в постель, когда зубы оставляли звериные укусы, а пальцы сжимали до синяков. Она мстила ему, царапая спину острыми ногтями, сминала короткие мокрые волосы в кулаке. Когда любовник вертел и швырял её на простыни, будто куклу, краем затуманенного ума вдова опасалась, что вот-вот северянин перейдёт черту и сломит её. Но прерваться было невозможно, ведь страсть и мощь Йорма не оставляли позади ничего более притягательного и желанного. Даже с Кеннетигом она не ощущала себя столь безвольной.
На миг нормандцу почудилось, что покои погрузились в глухую тьму, и тут же очаг вновь возжёгся, но едва-едва, будто ветром задутый. Вдова под ним прекратила стонать, и викинг охнул, когда крепкий захват бёдер опрокинул его на спину. Лаувейя оказалась сверху, почти целиком закрытая копной вьющихся волос. Тут совершенное тело выгнулось, белые груди открылись, а рука высоко откинула гриву назад. Свысока на Йорма глядело совсем незнакомое смеющееся лицо.
Мужчина проморгался: верно, от голода и полумрака голова затуманилась. Но видение не прошло: извиваясь, юная незнакомка, стройнее и краше Лаувейи, водила ладонями по узорочью на теле северянина. Йорм прошёлся руками по талии, что легко можно взять в обхват. Взъерошенные, как у ведьмы, волосы сделались угольно-чёрными, очи — карими, худое бледное лицо обрело стервозность, пылкость и такое безумство, что викинг мог лишь в исступлении таращиться.
— Ты кто?
— Нет — ты кто? Никчёмный калека или чемпион? — прелестница провела пальцем по губам любовника: ногти длинны и чёрны, словно у хищницы. — Я твой сон, Йормундур.
— Это… прекрасный сон.
— Послушай, герой. Не верь фоморам, не слушай их речей, не бери их даров. Выпусти ворона из клетки: его пленил шут. Действуй расторопно. Но сперва спустись в арсенал и облачись в доспехи стражника. Оставайся незамеченным и не оглядывайся на других, ежели намерен идти к цели, — дева сделалась серьёзной и спокойной.
— Я увижу тебя ещё? — спохватился растерянный Йорм.
— Да. Когда докажешь свою преданность.
Неощутимый ветер вновь загасил огонь, и в непроглядной мгле всё тело Йормундра напряглось от удовольствия. Вместе с толчками крови он ощутил, как высвобождается в нём необъятная силища, высасывая все соки до капли. Уже в полузабытьи почти невесомое тело как будто обвили тёплые любящие объятия. Лишь теперь Йорм постиг, как сильно ему не хватало этого искреннего утешения.
