Рынок Киллало мало чем отличается от Аросы. Те же сбитые прилавки из непригодных для лодок и домов досок, та же грязь и смердящие лужи с рыбьей требухой и прочими объедками для дворняг. Те же немытые полнотелые торговки с голосами, как у морских волков, знакомые менялы, фигляры с нехитрыми играми да шныряющие всюду карманники. От испанцев гэлов, пожалуй, отличает язык из группы схожих островных наречий с вкраплениями латыни и огненные волосы: от бледного цвета слегка пожухлой листвы до каштаново-винного. Пока Йемо с Дорофеей делали покупки и просто обменивались приветствиями с поселенцами, шайка музыкантов затянула весёлую песенку, подыгрывая моряцкому мотиву на дудках и бубне. Хоть Ансельмо волновался за Олалью и даже за непутёвых нормандцев, свалившихся на их головы, с игуменьей было до того легко и безопасно, словно юнец вновь очутился в стенах обители Святого Лаврентия под присмотром ворчливых, но сердобольных старцев.
Мирская жизнь в Эйре имеет сходство с Аросой, а вот о духовной так скажешь едва ли. Никогда Йемо не слыхал и не видел, чтобы столь молодая для церковников дама имела свой приход с такой полнотой власти. Абатессы, над которыми не довлеют старшие патриархи, в Европе, если и встречаются, то в редких исключениях. Почти весь клир оратория Луа состоит из монахинь, которых тут зовут конхоспитами. Дорофея не зависит в действительности ни от кого: ни от меценатов и епископов, ни от риагов, ни даже от Ватикана, чья воля попросту не доходит до далёкого острова.
Даже аскеты в Ирландии не походят на привычных Ансельмо страстотерпцев. Зелёным мучеником у гэлов зовётся отшельник, замаливающий людские грехи под сенью сказочного леса, окружённый красотой природы и зверьми, заменяющими ему друзей. Белый мученик, как Святой Брендан или Патрик, ведёт суетливую, но полную приключений миссионерскую жизнь, неся слово Господа всем землям Эйре. Нередко стопы перегринов оставляют след на песчаном побережье соседней Британии и на континенте. Те же Иоганн и Седулий Скотты и Мартин Хиберниенсис обрели известность и почитание в старом католическом мире.
— Хлеб, сыр, масло, немного рыбы и овощей… Что ещё мы забыли купить? — Дорофея опустила в доверху набитую корзину помощника несколько вилков капусты.
— Может, немного потрохов? В такие холода мясной бульон для больных не был бы лишним, — Ансельмо прогнулся под тяжестью яств, еле успевая за настоятельницей.
— Хм. Это чревоугодие, мой дорогой брат. Приход Святого Луа избегает всяких соблазнов, как плотских, так и духовных, — рассуждала игуменья, кивая каждому встречному прохожему.
— Может, тогда леки? У Олальи целый сборник…
— Мы не тратимся на снадобья шарлатанов и алхимиков. Молитвы и строгого поста достаточно. Запомни, мой мальчик: всякого христианина украшает бедность и простота. Ты не обретёшь Бога и самого себя, пока не отречёшься от власти вещей.
Миновав рыночную площадь, пара в похожих чёрных рясах направилась вдоль грязной улицы меж постоялыми дворами, харчевнями, питейными, кузницами и разного рода торговыми лавками. Ветер сдувал с крыш мелкую россыпь вчерашнего снега.
— Матушка Дорофея, могу я спросить… об ангеле?
— Который толкует со мной? — женщина ласково улыбнулась юноше, что кротко закивал в ответ. — Ну, о тебе он сказал, будто ты проявляешь истинную любовь и смирение даже перед самыми падшими грешниками. Что такие, как ты, в тёмные времена будут служить людям светочем и примирять обезумевших от жестокости. — завела туманную речь игуменья, — Мой хранитель подарил мне ту жизнь, которую я теперь веду, так отчего мне сомневаться в нём и в тебе? А что думаешь ты сам, Ансельмо?
— Честно говоря, я всегда думал о себе… как о гордеце и себялюбце. — Йемо потупил взор. — Но я чувствую, преподобная, что ты знаешь меня лучше. В твоих словах… что-то есть. Меня сделали монахом вовсе не мысли о Боге. Я просто сбежал от прежней жизни, которую презирал: от дома, от родителей, от всего уготованного. Мне не хотелось марать руки и гнуть спину, зато днями напролёт я склонялся над книгами в скриптории. Это была лёгкая жизнь. Ещё легче было не обременять себя действительно важными вопросами. Почему люди жестоки? Почему они убивают? Почему я сочувствую… чудовищам? — парень запнулся. — Когда меня не охватывает слепая злость, я задаюсь вопросом: что заставило человека учинить это? Как он стал таким и так ли виноват… в своей чудовищности? Если честно, люди вокруг очень лицемерны. Их суждения целиком зависят от обстоятельств: причинили зло им или кому-то другому, стал ли жертвой кто-то сильный или беспомощный, насколько жестоко и извращено злодеяние… Дико это признавать, но порой мне вправду жаль преступников. У них нет надежды на справедливость. Ни одна душа тебя не оправдает, когда весь мир отвернулся от тебя.
Всю исповедь Дорофея прослушала, с интересом кивая головой.
