– Но, может быть, ему просто захотелось в куколки поиграть, – в свою очередь язвила Милочка.
– А почему бы и нет, вот именно в куколки, – с вызывающим видом обратился к ней Лева. – Уверяю вас, Людмила Сергеевна, что иногда фарфоровые куклы бывают куда интереснее живых; положим, те и другие одинаково глупы, но зато первые, по крайней мере, только глупы, между тем как вторые часто и злы к тому же!
Лева отыскал свою фуражку и, не прощаясь, быстро вышел из комнаты.
Иринка сидела на низенькой скамеечке около кровати и, печально опустив голову, по-прежнему думала все одну и ту же свою неотступную, грустную думу.
Девочке представлялась столовая бабушки, наполненная народом. Много, много собралось там гостей сегодня, и Лева тоже с ними.
Но вот входит мама.
«А где же Иринка?» спрашивает бабушка, но мама молчит, ей совестно за свою Иринку, а Лева ничего не спрашивает, он уже догадывается, что Иринка наказана и что она злая, гадкая девочка!..
И наконец мама рассказывает правду! И все гости и Лева сразу узнают, почему она сидит одна дома, и Лева уже больше не любит ее и теперь больше не придет к ней! Никогда, никогда!
Иринка так увлеклась, что последнее слово произнесла вслух трагическим тоном:
– Никогда!!!
– То есть что, собственно, «никогда»? – неожиданно раздался над ее головой знакомый голос.
Иринка испуганно подняла голову. В дверях детской стоял Лева и с насмешливой улыбкой смотрел на девочку.
– Что «никогда»? – повторил он. – Позвольте полюбопытствовать, сударыня: почему это вы не соблаговолили явиться сегодня на именины к нам?
«Почему, почему! – думала девочка. – Разве это легко сказать – почему?! Лева, очевидно, еще ничего не знает, он по-прежнему шутит с нею, но когда он узнает… тогда…» О, ей было совсем не до шуток теперь!
Иринка опустила голову на руки и горько заплакала. Худенькие плечики девочки вздрагивали под ситцевым красным передничком. Лева с нежностью глядел на плачущего ребенка, и его сердце было переполнено самым искренним возмущением против тех, кто осмелился незаслуженно обидеть его дорогого Жучка.
«Жестокие, бессердечные!» – думал юноша, но старался казаться веселым. Прежде всего ему хотелось поддержать и успокоить девочку.
– Иринка! – проговорил он. – Если ты будешь так плакать, то кончится тем, что и я заплачу, а тогда и Машутка, пожалуй, заревет, и у нас в комнате будет настоящий потоп!
– Ах, ты ведь еще не знаешь, ничего не знаешь, Лева! – сквозь слезы проговорила девочка. Ей, право, было не до шуток!
– Извините, пожалуйста, сударыня, я прекрасно все знаю и даже нарочно пришел, чтобы с вами переговорить об этом!
Иринка подняла к нему испуганное, заплаканное лицо.
– Ты знаешь? Что ты знаешь?
– Я все знаю! – делая ударение на слове «все», объявил Лева. Он нарочно забегал вперед, желая как можно скорее избавить ребенка от необходимости неприятных признаний. – Я все знаю! – повторил он. – Я знаю, что ты отдала свою куклу Машутке, что Машутка, как и следовало ожидать, сейчас же выколола ей глаза и что твоя Надя временно ослепла!
– Не временно, а совсем, навсегда ослепла! И это я нарочно, нарочно сделала, ты не знаешь! – Иринка опять заплакала.
Лева чувствовал, что нужно переменить тон.
– Ирина! – проговорил он решительно. – Я сейчас же уйду, если ты не перестанешь плакать. Терпеть не могу слез! И затем встань, пожалуйста; невозможно говорить с человеком о деле, когда он сидит где-то под ногами, поворачивается спиной и к тому же еще все время ревет!
Иринка вытащила носовой платок и принялась усердно тереть глаза.
– Ну вот и прекрасно, давно бы так. А теперь иди сюда и изволь слушать! – все так же серьезно продолжал Лева. – Сейчас будет разбираться твое дело, ты подсудимая, а я судья.
Судья уселся в кресло и посадил подсудимую к себе на колени.
– Прежде всего, – начал он важно, обнимая девочку, – ты заслуживаешь строгого выговора за то, что осмелилась предпринять такой серьезный шаг, не посоветовавшись раньше со мною, твоим старшим товарищем и другом!
У подсудимой немного отлегло от сердца, и она виновато просунула свою ручку в руку судьи.
