На следующий день мы разожгли горн во дворе. Когда медь раскалилась, двое послушников схватили ее клещами и протащили между валами. Металл шипел, искрился, но поддавался. После третьего прогона у нас в руках был ровный лист, толщиной в одну двадцатую дюйма.
— Теперь режем, — сказал Кайл, доставая заготовленные чеканы — острые железные трубки с заточенными краями.
Мы положили лист на деревянную плаху, и Кайл ударил молотом по чекану. Раздался звонкий стук, и из меди выскочил идеальный кружок.
— Первая, — прошептал он, поднимая монету. Грубая, без клейма, но уже похожая на деньги.
Я взял ее в руки. Теплая, тяжелая. Первый шаг к финансовой независимости.
Но настоящая работа началась потом. Кайл, бывший ювелир, вырезал из твердой стали два штампа: на одном — крест, на другом — изображение буханки. Мы нагревали заготовки докрасна, клали между штампами и били молотом. Металл поддавался, как воск, принимая оттиск с невероятной четкостью.
— Смотри, — Кайл поднес готовую монету к свету. — Глубина рельефа… Такое только у римских денариев бывало.
Я кивнул. Крест получился выпуклым, каждая линия — четкой. Даже рант по краю — аккуратный, будто отлитый в форме. Холодная чеканка такого не давала.
— Люди подумают, что это волшебство, — усмехнулся я.
— Для них так и есть, — ответил Кайл. — Они не знают, как работает нагретый металл.
Мы работали всю ночь. К утру у нас было тридцать монет — блестящих, почти золотых на вид. Когда аббат увидел их, его лицо осталось непроницаемым, но пальцы сжали монету так, что побелели костяшки.
— Это… слишком хорошо, — пробормотал он. — Люди начнут задавать вопросы.
— Пусть задают, — пожал я плечами. — Мы скажем, что это благословение святого Кевина. Кто осмелится усомниться?
Аббат покачал головой, но монеты не отдал.
— Начнем с малого. Десять монет в день. Посмотрим, как отреагируют.
Я согласился, хотя в душе рвался вперед. Но спешить было нельзя. Каждая такая монета — не просто кусок металла. Это семя, из которого должно было вырасти финансовое благополучие монастыря Глендалох основанного святым Кевином.
Через неделю первые монеты попали в деревню. Я отдал их кузнецу в уплату за медь. Он вертел кружок в пальцах, щупал зубами, даже стучал им по наковальне.
— Не похоже на подделку, — наконец заключил он.
— Попробуй расплатиться ими в монастырской лавке, — предложил я.
На следующий день кузнец вернулся, держа в руках мешок муки.
— Приняли, — сказал он, и в голосе звучало недоверие. — Без споров.
Так началось наше маленькое чудо. Монеты текли из монастыря, как кровь по жилам, оживляя торговлю. Крестьяне, которые раньше меняли зерно на хлеб, теперь копили медные кружки. Лавочники принимали их без вопросов — слишком уж они были красивы, чтобы сомневаться в их ценности.
А мы с Кайлом тем временем совершенствовали процесс. Добавили второй и третий штамп — с изображением трех и пяти буханок для крупных покупок. Нашли способ делать рант еще ровнее. Даже придумали маленькую хитрость — перед чеканкой окунали заготовки в винную кислоту, чтобы медь блестела, как золото.
Однажды вечером, когда мы сидели у горна, Кайл вдруг сказал:
— Ты понимаешь, что мы делаем, да?
— Даю людям то, во что они могут верить, — ответил я.
— Нет. Ты создаешь новую правду. Ту, где кусок металла стоит больше, чем труд или хлеб.
Я посмотрел на монету в своих руках. Она была теплой, почти живой.
— Правда — это то, во что верит большинство. А верить они будут в то, что видят. Вот и все.
Кайл задумался, потом кивнул.
— Тогда давай сделаем их еще красивее. Чтобы верили крепче.
Мы засмеялись, и звон меди смешался с нашим смехом. Где-то за стенами монастыря уже темнело небо, но здесь, у горна, было светло. Как в будущем, которое мы создавали по кусочкам — удар за ударом.
***
Торговля шла бойко — повозку с хлебом окружали толпы крестьян, звон новых медных монет смешивался с весёлыми криками. Я уже собирался передать Конхобару очередную партию буханок, как вдруг замер.
Над толпой, над крышами, под самим небом — повисла тишина.
Потом донесся грохот.
Не хаотичный топот, а чёткий, железный ритм — будто маршировала сама смерть. Люди у ворот монастыря разом расступились, и я увидел их.
Отряд воинов.
Но не викинги.
Их доспехи слишком блестели — не грубая кольчуга, а бронзовые латы, отполированные до зеркального блеска. Шлемы с опущенными забралами, нагрудники с чеканными узорами.
А потом я увидел щиты. Чёрные, с золотой окантовкой. И в центре — двуглавый орёл, раскинувший крылья над скрещёнными мечами. Герб Священной Римской империи. Меня бросило в жар.
Впереди отряда шагнул всадник. Его конь был крупнее местных лошадей, почти как те, что я видел на парадах в XXI веке. Рыцарь поднял руку в латной перчатке — и все замерли.
— Где библиотекарь? — спросил он на латыни, его выговор звучал слишком чистым, без привычного акцента характерного для жителей Ирландии. Будто он был родом не отсюда. Так говорил на латыни только сам аббат, который двадцать лет провёл, обучаясь в Риме.
Моё сердце колотилось так, что, казалось, его услышат все.
Он знал.
Он искал меня.
