Рыцарь медленно повернул голову — и взгляд его забрала остановился прямо на мне.
— Бран, сын Аэда?
Тишина в монастырском дворе была такой густой, что я слышал, как трещат угли в печи за спиной. Воины в блестящих латах стояли неподвижно, словно статуи, но их глаза за забралами следили за каждым моим движением. Всадник, назвавший себя Луцием Клавдием Вителлом, медленно соскользнул с коня и сделал шаг вперёд. Его доспехи не звенели, как у местных ополченцев, — они шелестели, будто змеиная чешуя.
— Ты — Бран? — повторил он.
Я кивнул, сжимая в кармане медную монету — свою первую чеканку. Рельеф металла напоминал: я уже не тот беспомощный мальчишка, что ничего не понимал в происходящем, за два года я уже вписался в это время.
— Аббат Колум писал о тебе, — продолжил Луций. Его голос звучал глухо из-за забрала, — утверждает, что ты превратил библиотеку из плесневелой могилы в храм знаний.
Я осторожно перевёл взгляд на аббата, стоявшего у ворот. Его лицо было невозмутимым, но в глазах читалось предупреждение: «Будь осторожен».
— Я лишь починил то, что было сломано, — ответил я.
Луций усмехнулся.
— Скромность — добродетель, но я приехал не за ней. Покажи мне эту библиотеку.
Каменные стены библиотеки, когда-то покрытые плесенью, теперь блестели в свете факелов. Луций шёл медленно, проводя рукой по полкам, трогая печь, заглядывая в вентиляцию. Его пальцы замерли на чертежах дренажной системы, которые я оставил на столе.
— Это твои схемы? — спросил он.
— Да.
— Где ты научился такому?
Я заранее подготовил ответ:
— В книгах. Римские трактаты об архитектуре.
Луций поднял бровь.
— Ты читаешь латынь?
— Учусь уже два года, но пока ещё хватает неясностей особенно если свиток старше пятисот лет.
Он откинул плащ и сел на скамью, сняв шлем. Под ним оказалось лицо мужчины лет сорока — резкое, с орлиным носом и шрамом через левую бровь. Но больше всего меня поразили его глаза: холодные, серые, как сталь.
— Аббат писал, что ты не только библиотеку восстановил, но и печь построил для выпечки хлеба. А от местных я узнал, что ты и монеты начал чеканить, — он достал из кармана одну из наших медных монеток. — Это тоже из книг?
Сердце заколотилось быстрее. Монеты были рискованным шагом, но отказаться теперь — значило вызвать ещё больше подозрений.
— Нет. Это... необходимость. Людям нечем платить за хлеб. Торговля замерла.
Луций вертел монету в пальцах, затем неожиданно рассмеялся.
— Гениально. Просто и гениально. Ты знаешь, что в Риме уже двадцать лет пытаются восстановить денежную систему после краха Западной империи? А тут мальчишка в глуши придумал, как заставить крестьян верить в ценность маленького кусочка меди.
Я не ответил. Его смех звучал как-то... неестественно. Слишком резко. Слишком нарочито.
— Мне нужно осмотреть пекарню, — вдруг сказал Луций, вставая. — И твою мастерскую, где чеканишь монеты.
Пекарня работала в полную силу. Конхобар, заметив нас, замер с подносом в руках, но Луций лишь кивнул, изучая печь.
— Римская конструкция, — пробормотал он. — Но усовершенствованная. Ты добавил здесь... что это?
— Каналы для более равномерного нагрева, — объяснил я. — Чтобы хлеб не подгорал.
Луций склонился над печью, потом резко выпрямился.
— Кто ты на самом деле, Бран?
Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Сын кожевника.
— Враньё. — Луций шагнул вперёд. — Кожевники не учат латынь. Не читают римские трактаты. Не строят печи, которые не видели даже в Константинополе.
Я стиснул зубы. Отступать было некуда.
— А воины Папского государства не приезжают в глушь из-за библиотеки, — парировал я. — Что вы ищите на самом деле?
Тишина. Потом Луций медленно улыбнулся.
— Умён. Очень умён. — Он опустил голос до шёпота. — Я здесь, потому что в Риме идут слухи. Говорят, в Ирландии появился человек, который знает вещи, недоступные даже нашим учёным. Который строит печи, как древние римляне, но лучше. Который... — он сделал паузу, — как только столкнулся с проблемой нехватки у крестьян наличности сразу придумал как её решить. И такого качества монет нет нигде в мире уж я повидал много разных монет, даже золотые делают не столь качественно как ты делаешь медь.
— Что... что вы хотите? — спросил я, с трудом выдавливая слова.
Луций отпустил мою руку и отступил.
— Рим нуждается в тебе. Папа собирает людей с знаниями, чтобы восстановить империю. Ты будешь под защитой. Будешь учить наших учёных.
— А если я откажусь?
— Тогда, — Луций взглянул на монастырские стены, — викинги сожгут это место дотла. И никто не придёт на помощь.
Я стоял у окна своей кельи, глядя, как воины Луция разбивают лагерь у монастырских стен. В руках я сжимал ту самую монету — символ всего, что успел построить здесь.
За спиной скрипнула дверь. Вошёл аббат.
— Ты написал в Рим о моих делах, — прошипел я.
Колум сел на скамью, его лицо внезапно постарело на десяток лет.
— Я писал в Рим о библиотеке. Но не о твоих печах и тем более монетах. Они... сами узнали. У них есть осведомители. Люди, которые подслушивают чужие разговоры.
— Как?
