Они переглянулись, но взялись за работу. Камни добывали в карьере у Слив-Блум, таскали на телегах, скрипящих под тяжестью. Фундамент рос медленно, будто каменный пояс, опоясывающий будущий дом.
Стены решили ставить из дубовых брёвен — не рубить, как обычно, а складывать в сруб, прокладывая мхом. Плотники кряхтели, сверяясь с моими отметками:
— Щели будут! Дождь намочит!
— Конопатить будем, — бурчал я, показывая, как забивать промежутки паклей. — И штукатурить снаружи глиной, смешанной с соломой.
— Соломой? — То́ргал сморщился. — Зачем такие сложности?
— Зато тепло будет держать. А сверху побелим известью — и вид будет, и плесень не съест.
Крышу крыли черепицей — плоской, обожжённой в печи гончара. Солома, конечно, дешевле, но я помнил, как в монастыре крысы грызли её, а зимой снег забивался в щели. И как она гнила от постоянных дождей. Черепицу укладывали внахлёст, скрепляя деревянными шпунтами. Дождь стучал по ней, как по барабану, но внутрь не просачивалась ни капля.
Больше всего споров вызвало «отхожее место». Я нарисовал гончару Энгусу схему унитаза с водяным затвором. Он вертел в руках чертёж, будто это рунический камень, и хмурился:
— Ты хочешь, чтобы я слепил горшок с коленом? Да он треснет при первом обжиге!
Пять раз он делал самое высокотехнологичное изделие во всём мире, пока не получил толстостенную чашу с изогнутой трубкой. Установили её в маленькой комнатке, пристроенной к задней стене. Трубу из глины покрытой глазурью провели в выгребную яму, засыпанную щебнем и пеплом.
— Вода сверху зальётся — и запах не пойдёт, — показывал я То́ргалу, который крутил носом, как пёс у чужой миски. — Попробуй.
Он нехотя присел, потом ахнул:
— Чёрт возьми, и правда не воняет! Только где воду брать?
— Дождевая бочка под крышей. Черпаком подливаешь — и смываешь.
Вскоре плотники сами стали проситься «опробовать новинку», а Энгус, гордый, как конунг, хвастался своим творением на ярмарке.
Главной гордостью стала печь. Я скопировал её с русских моделей — массивная, с лежанкой и системой дымоходов, аккумулирующих тепло. Каменщик Коналл, привыкший к открытым очагам, сначала отказывался верить:
— Как дым пойдёт вверх, если труба такая длинная? Задохнёмся все!
Но когда сложили первый свод и разожгли огонь, дым потянулся в узкую трубу, выложенную изнутри глиняными плитками. Печь пожирала поленья, как дракон, а жар растекался по лабиринту каналов, согревая даже дальние углы.
— На ней и готовить можно, — я поставил чугунный котёл. — И хлеб печь, и мясо жарить. А ночью спать на лежанке — тепло, как в материнской утробе.
Коналл, сидя у огня, мурлыкал от удовольствия:
— Лучше, чем в замке у Руарка. Там сквозняки свистят, а тут… Рай, да и только.
Когда дом был готов, я обошёл его, проверяя каждую щель. Дощатый пол, приподнятый над землёй, не скрипел под ногами и не прогибался. Окна с ставнями и промасленным пергаментом вместо стёкол пропускали мягкий свет. В углу стоял стол с ящиками для чертежей, на стене висел «Клык» — подарок Кайртира. И даже плесень, эта вечная спутница ирландских хижин, не посмела заглянуть сюда — сухой воздух и жар печи выгоняли сырость.
Руарк, зашедший «на огонёк», долго молчал, разглядывая каждую деталь. Потом хлопнул меня по плечу:
— Ты и тут выдумал своё, монах. Теперь все захотят такие дома. Придётся тебе секреты продавать.
— Пусть учатся, — улыбнулся я. — Чем больше сухих домов — тем меньше больных.
На прощание он оставил у порога бочонок эля. Я сидел у печи, слушая, как ветер бьётся в черепицу, и думал, что даже в IX веке можно создать маленький уголок будущего. Пусть медленно, пусть через насмешки и сомнения. Главное — начать.
***
С тех пор как я построил своё жилище прошло два года. Дом, который я воздвиг на окраине Глендалоха, стал больше, чем крышей над головой. Он превратился в продолжение меня самого — каждая трещина в бревенчатых стенах, каждый закопченный угол печи хранил память о днях, проведенных за чертежами, ночах у огня с чашкой мятного отвара. Здесь всё было устроено с расчетом: дубовый стол у окна, куда падал луч света в полдень; полки, сплетенные из ивовых прутьев, где лежали свитки с расчетами дорог и образцы эйрита; глиняные горшки с травами, сушившимися под потолком. Даже запах — смесь дыма, воска и сушеного вереска — стал частью меня.
Но война не спрашивает, готов ли ты. Когда гонец ворвался ночью, выкрикивая, что Айлиль перешел Шаннон и жжет деревни к северу от Гаррхона, я схватил «Клык», не глядя на остывающую похлебку в котле. Руарк ждал у ворот, его конь бил копытом, разбрызгивая грязь:
— Ты везешь свой дом на спине, монах? Собирайся быстрее!
Я оглянулся на печь, где тлели угли, на кровать с овечьими шкурами, на корзину с только что испеченным хлебом. Бросил в сумку восковые таблички, нож с дубовой рукоятью и мешочек с солью — последнее, что успел схватить. Дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком, будто сама обида на несправедливость мира.
