Через месяц первый караван с папирусом отправился в Уэксфорд. Десять тюков, обёрнутых в промасленную кожу, чтобы уберечь от дождя. Вместе с ними — образцы: листы с выведенными огамическими письменами, рекламирующими «чудо из Эйре».
— Продавать будем через монастыри, — объяснил я совету, разложив на столе карту. — Скажем, что папирус освящён самим святым Патриком. Пусть думают, что это божий дар.
Келлах, сидевший в углу, усмехнулся:
— А если спросят, почему пахнет тухлой рыбой?
— Скажем, что это аромат смирения, — парировал я.
Первые покупатели пришли сами. Купец из Лагора, толстый мужчина с перстнями на всех пальцах, уставился на образец, как на реликвию.
— И это... дешевле пергамента? — он потрогал лист, боясь помять.
— Втрое, — ответил я, поправляя плащ с вышитым дубом. — Но только для первых десяти покупателей. Потом цена вырастет.
Он купил весь груз, даже не торгуясь. А через неделю вернулся с заказом на ещё три каравана.
Проблемы не заставили себя ждать. В мастерскую ворвался Гофрайд, его лицо было белее мела в котлах.
— Чернила впитываются! — он швырнул на стол свёрток. На папирусе расплылись синие пятна, превратив указ о налогах в абстрактную картину.
— Добавь больше клея, — проворчал я, разминая переносицу. Голова гудела от бессонных ночей. — И пусть писцы проверяют каждый лист.
— Клея не хватает! — он заломил руки. — Рыбаки требуют плату за чешую, а монахи жалуются на вонь из мастерской.
Я вздохнул, глядя на дымящиеся котлы. Прогресс пах не ладаном, а гнилью и потом.
— Дай рыбакам право бесплатно торговать в порту. А монахам... — я усмехнулся, — скажи, что вонь — это испытание веры.
К зиме папирус стал валютой. Им платили налоги, его меняли на оружие, им писали любовные письма и военные приказы. В Гаррхоне открылась первая «школа писцов», где детей учили выводить буквы на шершавых листах.
А однажды утром ко мне привели викинга — рослого драккаровца с медной серьгой в носу. Он бросил на стол мешок с серебром и тыкнул пальцем в тюк с папирусом.
— Хальфдан хочет знать секрет.
Я улыбнулся, разворачивая лист.
— Скажи своему конунгу, что секрет в молитвах. Много молитв.
Он ушёл ни с чем. А мы начали строить вторую мастерскую — подальше от берега, где не слышно воплей рыбаков.
Папирус не был совершенен. Он крошился по краям, вонял рыбой и тиной и требовал тонн камыша. Но это было по современным меркам чудо. Как первый крик ребёнка в мире, где все ещё часто писали кровью.
Когда аббат Колум вызвал меня в свою келью, я уже знал, о чём пойдёт речь. Восемнадцать лет — возраст, когда послушник должен либо принести вечные обеты, либо покинуть стены монастыря. Я стоял перед ним, ощущая холод каменного пола сквозь тонкие подмётки сандалий, а он, как всегда, сидел за столом, заваленным свитками. Его пальцы, иссохшие от возраста и чернил, водили по строке псалма, будто выискивая в буквах ответ на невысказанный вопрос.
— Бран, — голос аббата звучал тише шелеста пергамента. — Ты верно служил Господу, но пришло время выбрать: принять постриг или уйти. Если останешься — келья, молитвы, послушание. Если нет… — Он поднял на меня взгляд, и в его глазах, серых, как осеннее небо, мелькнуло что-то похожее на грусть. — Ты можешь приходить, когда захочешь, но ночевать здесь больше не будешь.
Я закрыл глаза, пытаясь представить себя в чёрной рясе монаха, с бритым тонзуром, повторяющим задымленные фрески скриптория. Но вместо этого передо мной вставали чертежи дорог, арбалетов, печей… Руки сами тянулись к углю, чтобы рисовать, а не к чёткам.
— Мой путь не здесь, святой отец, — выдохнул я, и эти слова прозвучали как приговор самому себе.
Аббат кивнул, будто ожидал такого ответа.
— Тогда пусть Господь благословит твои дела. Но помни: дверь обители для тебя всегда открыта.
Рясу я не снял — привык к её грубой шерсти, скрывающей худобу, да и люди уже не видели меня иначе. «Брат Бран» — так звали меня и в кузнице, и на стройке дорог. Но теперь мне предстояло найти новое пристанище.
Руарк, узнав о моём решении, хмыкнул и махнул рукой в сторону замка Гаррхон:
— Бери любую комнату. Стену проломить, если надо — лишь бы не ютился в конюшне.
Но я отказался. Мне хотелось место, где всё будет подчинено моей воле — от высоты потолка до расположения очага. Места, где сырость не съест чертежи, а плесень не превратит книги в труху.
Строительство началось на окраине Глендалоха, у подножия холма, где весной цвел вереск. Первым делом я начертил план на куске берёсты — прямоугольник с высоким фундаментом, двускатной крышей и печью в центре. Плотники, собравшиеся вокруг, крутили головами, будто видели схему драккара, а не дома.
— Зачем пол поднимать на три фута? — спросил старший, То́ргал, мужчина с руками, толще дубовых сучьев. — А ну как ветер сдует?
— Сырость, — объяснил я, тыча пальцем в чертёж. — Вода с холма стекает, земля мокрая. Фундамент из плитняка, промазанных глиной с известью — и пол останется сухим.
