Вспомнился Эоган, старый егерь, что когда-то научил меня ставить силки на волков. «Ловушка должна быть тише дыхания, — говорил он, плетя верёвки из крапивы. — Зверь не чует смерти, пока петля не затянется». Но арбалетчики — не егеря. Их учили бить быстро и точно, а не ждать. Убивать, а не брать в плен.
— Что теперь? — спросил Келлах, пнув ногой опрокинутую жаровню. Угли рассыпались, осветив лицо Лиама — теперь вечное, застывшее в гримасе удивления.
— Похоронить. Сказать правду, что был предателем и пал, когда его пытались взять в плен, — ответил я, ощущая горечь лукавства на языке. Ведь кто предатель может вынести вердикт только судья, — И созвать совет. Нам нужны новые люди — те, кто умеет ловить, а не убивать.
Келлах кивнул, но в его взгляде читалось разочарование. Он повернулся к выходу, бросив через плечо:
— Законы, говорите, сильнее мечей. А выходит, что нет.
Его шаги затихли в коридоре. Я остался один с мёртвым предателем и грузом ошибок. На пергаменте под телом Лиама виднелись последние строки: «...дорога к складам открыта. Ударьте на рассвете».
Завтра будет новый день. И я найду тех, кто сможет плести петли из тишины.
***
Скрип перьев о бересту раздражал сильнее, чем вой зимнего ветра в щелях монастырских стен. Я сидел за столом, стирая ладонью очередную кляксу, расплывшуюся по неровной поверхности. Береста треснула, оставив на тексте зияющий шрам. В прошлой жизни я бы вырвал лист из блокнота, даже не задумавшись. Здесь же каждый клочок материала для письма стоил дорого. Глиняные таблички ломались, восковые дощечки плавились у огня, а пергамент... Пергамент берегли для священных текстов и законов, которые должны были пережить века. Но как управлять страной, если каждое распоряжение приходится вырезать на камне?
— Опять испортил? — Гофрайд заглянул через плечо, его худое лицо озарила улыбка. Монах, которому едва исполнилось двадцать, уже пять лет терзал меня вопросами о «бумаге» — материале, о котором я мог рассказать лишь обрывками.
— Нет, просто тренируюсь в каллиграфии, — я швырнул испорченную бересту в корзину с мусором. — Как продвигается твой эксперимент?
Гофрайд замер, словно ребёнок, пойманный на краже яблок. Его пальцы, испачканные в чем-то тёмном, нервно перебирали край рясы.
— Получилось, брат Бран. На этот раз... похоже то что надо.
Болота к северу от Гаррхона кишели камышом. Его длинные стебли, словно копья, пронзали туман, колышась под порывами ветра с Атлантики. Именно здесь, в хижине, пахнущей рыбой и гнилью, Гофрайд устроил свою мастерскую. Чан, сколоченный из дубовых досок, дымился над костром, наполняя воздух едким запахом вареной растительной массы. На полу валялись связки камыша, вымоченные в бочках с дождевой водой. Рядом — горшки с толчёным мелом и липкой массой, сваренной из рыбьих костей.
— Сначала я пытался использовать солому, — Гофрайд говорил быстро, словно боясь, что я прерву его. — Но она крошилась. Потом лён — дорого. А камыш... его много, он гибкий. Варил три дня, пока не превратился в кашу. Потом добавил мел, чтобы белее был, и клей из костей рыб и чешуи...
Он поднял со стола лист толщиной в палец, напоминающий войлок. Желтоватый, с вкраплениями травинок, он все же держал форму. На поверхности виднелись аккуратные строчки, выведенные чернилами из дубовых орешков.
— Попробуйте, — монах протянул мне лист. Рука дрожала.
Бумага. Нет, не бумага — нечто среднее между папирусом и картоном. Шершавая на ощупь, но прочная. Я согнул угол — не треснул. Провёл пальцем по тексту — чернила не расплылись.
— Как ты... — голос сорвался. В горле встал ком. Пять лет проб и ошибок. Пять лет насмешек монахов, считавших Гофрайда безумцем. И вот он — первый шаг к революции.
— Осталось усовершенствовать процесс, — я сглотнул, стараясь звучать рационально. — Тоньше раскатывать массу. Может, добавить сетку для отжима воды...
Гофрайд закивал, вытирая лицо рукавом. На его шее краснел свежий ожог — след от брызг кипящего варева.
— Уже пробовал. Сетка из ивовых прутьев рвётся. Но если сплести из конопли...
Вечером я сидел в скриптории, разглядывая образец под светом масляной лампы. Желтоватый лист лежал рядом с пергаментом, как нищий рядом с королём. Но этот «нищий» мог изменить все. Представьте: школы, где дети пишут не на глине, а на дешёвой бумаге. Договоры, которые не нужно вырезать на камнях. Карты, чертежи, приказы — все, что раньше требовало месяцев труда писца, теперь можно создавать за часы.
— И ты уверен, что это не колдовство? — Руарк, заглянувший в дверь, покрутил у виска. Его латы, покрытые пылью дорог, скрипели при каждом движении. — Выглядит как высушенная блевотина.
— Это будущее, — ответил я, проводя пальцем по шершавой поверхности. — Армия без разведданных слепа. А с этим... Мы сможем составлять отчёты о каждом вражеском шаге.
Руарк хмыкнул, но взял лист, покрутил в руках.
— Если это можно жечь, как пергамент, то сойдёт для сигнальных стрел. Пиши планы нападающих на бумаге — подожги и запули в стан врага. Пусть читают свою судьбу в пепле, — Юмор был слабой стороной Руарка.
