— Помнишь, Аэд, как ты первую шкусу испортил? Весь дом вонял, будто волк сдох.
— А ты тогда чуть не сбежала к родичам, — огрызнулся отец, но в глазах блеснула искорка.
Я сидел у печи, слушая их перепалку, и чувствовал, как что-то щемяще-тёплое заполняет грудь. Дом, который я построил, теперь согревал не только тела. Он лечил душу, возвращая то, что война и время пытались отнять.
Перед сном Аэд развернул на столе новую схему — чертёж конвейера для обработки кожи. Его пальцы водили по линиям, объясняя:
— Здесь мойка, тут скребки, дальше дубление… — он посмотрел на меня, — Как в монастырской пекарне, да? Один за другим, без остановки.
Я кивнул, поправляя уголёк в светильнике. Пламя дрогнуло, осветив морщины на его лице — трещины опыта, которые теперь заполнялись новым смыслом.
— Завтра, — пообещал он, — начнём.
***
Солнце висело над Дублином, как медный щит, брошенный в свинцовое небо. Я стоял на причале, вонь тухлой рыбы и смолы въедалась в плащ, а за спиной двадцать арбалетчиков выстроились в каре, щелкая тетивами при каждом подозрительном движении. Викинги толпились у деревянных лавок, их рогатые шлемы мелькали среди бочек с солониной и связок мехов. Но взгляды их скользили не к товарам — к мечам, что лежали передо мной на ковре из оленьей шкуры.
— Эйрит, — произнес я, поднимая клинок так, чтобы блик солнца пробежал по узкой полосе. — Режет кольчугу как масло. Пробуйте.
Торговец по имени Храфн, толстый как бочка эля, вытер жирные пальцы о бороду и схватил меч. Его собственный клинок, с выщербленным лезвием и рукоятью, обмотанной кожей, выглядел жалко рядом с нашим изделием. Он ударил эйритовым мечом по своему — звон стоял, как в кузнице. На стали викинга осталась глубокая зазубрина, тогда как эйрит блестел нетронутым.
— Вальгалла! — выдохнул Храфн. Его свита замерла, перешептываясь на ломаном гэльском: «Сталь богов... Колдовство...»
— Триста центнеров зерна за меч, — сказал я спокойно. За спиной Кайртир перезарядил арбалет с преувеличенной громкостью. — И ни бочкой меньше.
Храфн засмеялся, но смех оборвался, когда я положил руку на рукоять своего кинжала. Его глаза метнулись к нашим бойцам — их «Клыки» были направлены не в землю, а на уровень груди.
— Дорого, монах, — зарычал он. — Зерно сейчас дороже железа. Голод...
— Голодные воины слабы, — перебил я. — А с этим мечом твои берсерки пройдут через любую стену. Или... — я кивнул в сторону ладьи с красным парусом, где купцы из Уэссекса разгружали амфоры, — продашь франкам. Они платят золотом за диковинки.
Торг длился до заката. Викинги пробовали меч на всём подряд — рубили старые щиты, гнули о скалы, даже метали в бревна. Эйрит выдерживал всё. Когда Храфн попытался сломать клинок, уперев в землю и навалившись всем весом, рукоять прогнулась, но сталь лишь звенела, как струна.
— Хитрец, — проворчал он, вытирая пот. — Ты знал, что мы не устоим.
К ночи у причала выросла пирамида из мешков — ячмень, рожь, сушёный горох. Каждый мешок проверяли дважды: арбалетчики протыкали их кинжалами, выискивая подмес песка или гнилого зерна. Храфн, наблюдая за этим, скривился:
— Думаешь, мы мошенники?
— Думаю, ты купец, — ответил я, пересчитывая клейма на тюках. — А зерно для моих людей — жизнь.
Когда последний мешок погрузили на телеги, запряжённые волами из Осрайге, Храфн вдруг схватил меня за локоть. Его пальцы впились в ткань, как когти.
— Скажи, монах... — он приблизил лицо, пахнущее пивом и луком, — где ты берёшь эту сталь? Говорят, ты плавишь звёзды.
Я высвободил руку, указывая на восток, где над холмами поднималась луна:
— Спроси у Одина. Может, ответит.
Дорога домой заняла пять дней. Телеги скрипели под тяжестью зерна, волы мычали от усталости, но каждый вечер у костра я пересчитывал запасы. Три тысячи центнеров — хватит, чтобы прокормить четыре провинции до жатвы. И ещё останется на семена.
На третий день на нас напали. Разбойники из клана Уи Фаэлайн, оставшиеся верными Айлилю, попытались перекрыть ущелье. Но их топоры не взяли эйритовые кольчуги арбалетчиков. Когда последний бандит рухнул в ручей, окрасив воду красным, Кайртир поднял трофейный щит:
— Смотри, Бран! Даже царапины нет!
Я кивнул, глядя, как солнце играет на идеальной стали. Эти мечи были больше, чем оружие — символом Эйре, где знание побеждало грубую силу. Но зерно в телегах напоминало: даже боги должны есть.
Вернувшись в Гаррхон, я нашёл Аэда у дубильных чанов. Он, забыв про возраст, тыкал посохом в сторону монахов:
— Не кору кипятить, а корни! И давить, пока сок не потемнеет!
Увидев меня, он махнул рукой на амбары, где уже складывали зерно:
— Ну что, сынок? Прокормил половину Ирландии?
— Только до осени, — ответил я, сбрасывая пыльный плащ. — Но теперь у них будет шанс пережить голодное лето до нового урожая.
Он хмыкнул, разглядывая мои запачканные дорогой руки:
— А сам-то? Не забывай, что и тебе есть надо.
Вечером, сидя у печи, я слушал, как Лиахан перебирает зерно, отсеивая камешки. Звук напоминал дождь по крыше — мерный, успокаивающий.
— Видишь? — она показала горсть ячменя. — Все зёрна целые. Даже мышей не было.
