Возвращаясь в Гаррхон, я видел, как дети рисуют дубовые листья на камнях, а старики спорят у колодцев, чей кандидат «честнее». Закон больше не был сводом правил — он стал частью их жизни.
Но когда ветер принёс запах первых осенних дождей, я понял: выборы не кончатся подсчётом голосов. Это лишь начало новой битвы — той, где побеждают не мечом, а умением помнить. Помнить, что даже самый крепкий дуб когда-то был жёлудем, который посмел прорасти.
***
Сентябрьский ветер гнал по небу рваные тучи, словно спешил замести следы лета. Я сидел в кабинете Гаррхона, разглядывая списки кандидатов, испещренные пометками монахов. На пергаменте, пропитанном дымом и тревогой, чернели имена, за каждым из которых стояла надежда — или угроза. Выборы в трех лицах: глава провинции, судья, сенатор. Три головы Цербера, которых предстояло приручить голосами людей, не знавших, что такое «бюллетень».
Самое главное правило для верховного судьи: закон превыше всего! Первыми прибыли экзаменационные свитки из Осрайге. Вождь Лугейд, потомок друидов, проваливший экзамен на кандидата в судьи, прислал письмо, запечатанное воском с оттиском волка:
«Законы Эйре — ветер, а обычаи предков — корни. Кто устоит в бурю?»
Его оппонент — Катал, ветеран легиона, потерявший глаз в битве при Слив-Блум, — явился лично. Его единственный глаз сверлил меня через стол:
— Они учат параграфы, а я десять лет разнимал драки из-за межи. Вчерашний раб знает: закон мертв без справедливости.
Экзамен для судей проходил под дубом друидов, где когда-то решали споры жребием или поединком. Лугейд, облаченный в плащ из волчьих шкур, цитировал законы, как стихи. Катал, указывая на шрамы на руках, говорил о случаях:
— В Уи Маэлтуйле брат убил брата за кражу коровы. По вашему закону — виселица. А по-моему — штраф в пользу детей покойного. Ибо голодные сироты страшнее мертвого вора.
Монахи записывали ответы, качая головами. Закон против опыта — такую битву не выиграть пергаментом.
Для выдвижения в кандидата в сенаторы нужно было сто имён на бересте. В Лойгис крестьяне принесли свиток с сотней зарубок вместо подписей. Их кандидат — Бресал, бывший раб, выкупивший себя урожаем с «неудобий», — стоял у дороги с весами в руках.
— Видишь? — Он ткнул пальцем в зарубки. — Каждая черта — человек, который поверил, что голос раба может что-то изменить.
Но вожди нашли лазейку: они выдвинули своего кандидата — слепого барда Маэл Дуйна, чьи песни славили «старые добрые времена». Его регистрационный свиток украшали подписи старейшин и членов их кланов, дрожавшие, как листья под осенним ветром. Я спросил одного:
— Ты понимаешь, за что голосуешь?
Старик, глядя на землю, пробормотал:
— Он пел на свадьбе моего сына...
У глав провинций было всё сложнее им предстояло пройти тысячу шагов к власти, выдвижение требовало тысячи подписей. Сложнее всего было в Уи Хенкселайг. Чтобы собрать тысячу подписей, кандидату Энгусу пришлось объездить десятки хуторов. Его спутник, монах-писарь, жаловался:
— Половина не умеет читать. Рисуют кресты, птиц, даже змей!
Их конкурент — вождь Кормак — прислал свиток, перевязанный золотой нитью. На пергаменте аккуратными буквами значились имена... всех его дружинников, умерших за последние пять лет.
— Они бы проголосовали за меня, — усмехнулся он на суде. — Разве духи предков не часть народа?
Пришлось выставить стражу у урн для голосования. Принимались голоса только живых.
Уи Нейллов сложилось сложная ситуация, выборы под мечом. Здесь избирательный процесс напоминали осаду. Кандидат от вождей — Ойсин, чей отец сжег деревню за отказ платить дань, — раздавал эль и серебряные кольца. Его люди патрулировали дороги, «объясняя» крестьянам, как ставить метки на бересте.
Мы ответили хитростью. Ночью арбалетчики доставили в деревни ящики с «образцами бюллетеней» — на каждом уже стояла печать Энгуса. Утром люди, боясь ошибиться, просто копировали знак. Ойсин, обнаружив подлог, пригрозил сжечь урны:
— Это обман!
Но его остановил старый воин Фергал, чья дочь училась в школе Эйре:
— Ты боишься знаков? Тогда я научу тебя читать.
Наконец наступил «День тишины». Накануне выборов по закону запрещались речи и пиры. Мы с Руарком объезжали провинции, слушая тишину. В Осрайге Эндла молилась в новой часовне, в Лойгис Бресал чинил плуг, в Уи Хенкселайг Энгус считал звёзды, гадая о завтрашнем дне. Только в Уи Нейллов тишину рвали крики: дружинники Ойсина пытали писаря, посмевшего сосчитать подписи. Смутьянов судили по законам Эйре.
— Надо было повесить пару для примера, — предложил Руарк, точа кинжал.
— Тогда их смерть станет камнем в основании их власти, — ответил я, зная, что закон должен победить сам — или не победить вовсе.
Голосование началось на рассвете. В деревнях урны охраняли ветераны с дубовыми щитами, в городах монахи читали законы, чтобы отвлечь толпу от подкупа.
В Осрайге старуха, впервые взявшая в руки стило, спросила:
— А если я испорчу бересту?
— Тогда твой голос услышит только Бог, — ответил монах, указывая на корзину для брака.
