После славной трапезы — добрая беседа, а после доброй беседы — сон; таков порядок пира; поэтому, когда перед каждым стол ломился едой до пределов желания, слуги вынесли блестящие и украшенные драгоценными камньями рога для питья, и каждый влил в себя целую волну пьянящего напитка. Тогда молодые герои сделались веселы и бравы, дамы стали нежны и благосклонны, а барды выказывали чудеса знаний и предречений. Всякий взор лучился на том пиру, и все они постоянно обращались на Финна в надежде поймать взгляд этого великого и милосердного героя.
Сидевший напротив Голл пылко с ним заговорил.
— На этом пиру всего в достатке, о вождь, — сказал он.
Финн же улыбнулся, глядя ему в глаза, и взгляд его был напоен нежностью и дружелюбием.
— Нет недостатка ни в чем, — подтвердил он, — кроме славно сложенной песни.
Тут встал глашатай, держа в одной руке цепь из нескольких железных колец, а в другой — тонкую серебряную цепочку старинной работы. И потряс он железной цепью, чтобы слуги и прислужницы замолкли, и он потряс серебряной, чтобы прислушались вельможи и барды.
Поэт фениев Фергюс по прозвищу Уста Истины запел тогда о Финне, его предках и подвигах их. Когда он закончил, Финн, Ошин, Оскар и Мак-Лугайд Грозная Длань преподнесли ему редкие и дорогие подарки, так что все дивились их щедрости, и даже сам бард, привыкший к щедрости королей и принцев, был изумлен этими дарами.
Затем Фергюс обернулся к Голлу Мак-Морне и спел о крепостях, разрушениях, набегах и сватовствах клана Морна; и по мере того как одна песня сменяла другую, Голл становился все более веселым и довольным. Когда песни стихли, Голл, сидя на своем месте, обернулся.
— Где мой гонец? — воскликнул он.
Гонцом у него была женщина, бегунья, чудо быстроты и хранительница секретов. Она и шагнула вперед.
— Я здесь, благородный воин.
— Собрали мою дань с Дании?
— Она здесь.
Тут ей помогли положить перед ним дань весом в три человека из дважды очищенного золота. Из этого сокровища, а также из колец, браслетов и ожерелий, что были при нем, Голл Мак-Морна уплатил Фергюсу за его баллады, и дал он вдвое больше, чем Финн.
Пир продолжался, а Голл раздавал арфистам, пророкам или жонглерам больше, чем кто-либо другой, так что Финн стал недоволен, и по ходу дела становился он все более суров и молчалив.
Голл продолжал раздавать свои великолепные дары, а огромный пиршественный чертог стал наполняться тревогой и смущением. Нобили вопросительно глядели друг на друга, а потом говорили о посторонних вещах, но только вполовину ума. Певцы, арфисты и жонглеры ощущали эту неловкость, так что всем было не по себе, и никто не знал, что с этим поделать и что будет дальше; разговоры затихали, а за этим последовала тишина.
Нет ничего страшнее молчания. В его пустоте взрастает стыд или накапливается гнев, и надобно выбрать, кто из них станет вами править.
Этот выбор лежал перед Финном, который никогда стыда не ведал.
— Голл, — сказал он, — давно ли ты собираешь дань с жителей Лохланна?
— Издавна, — ответил Голл.
И он глянул в глаза Финну, что были строги и недружелюбны.
— Думал я, что дань мне была единственной, которую эти люди должны были платить, — продолжил Финн.
— Память тебе изменяет, — молвил Голл.
— Пусть так, — ответил Финн. — Как появилась эта дань тебе?
— Давным-давно, Финн, в те дни, когда отец твой навязал мне войну.
— А! — откликнулся Финн.
— Когда поднял он против меня верховного правителя и изгнал меня из Ирландии.
— Продолжай, — сказал Финн, удерживая взгляд Голла меж своих насупленных бровей.
— Я отправился к бриттам, — продолжил Голл, — твой же отец последовал за мной и туда. Я вторгся в Белый Лохланн[81] и взял его. Твой же отец выбил меня и оттуда.
— Мне это ведомо, — молвил Финн.
— Я ушел в землю саксов, но твой отец изгнал меня и оттуда. А затем, в Лохланне, в битве при Кнухе, мы с твоим отцом наконец встретились нога к ноге, глаза в глаза, и там, Финн…
— Что там, Голл?
— И там я убил отца твоего!
Финн сидел недвижимо, не шелохнувшись, лицо его было ужасно и каменно, как памятный лик, высеченный на склоне утеса.
— Расскажи, как все было, — молвил он.
— В том сражении побил я лохланнов. Проник я в крепость датского короля и вывел из его темниц людей, коих держали там це-лый год и ожидавших смерти. Я освободил пятнадцать узников, и одним из них был Финн.
— Это верно, — молвил Финн.
При этих словах гнев Голла поубавился.
— Не завидуй мне, дорогой, потому что, будь у меня дани в два раза больше, я бы отдал ее тебе и Ирландии.
Однако от слова «завидуй» гнев Финна вспыхнул снова.
— Это дерзость, — воскликнул он, — бахвалиться за этим сто-лом, что ты убил моего отца!
— Даю руку на отсечение, — ответил Голл, — если бы Финн обращался со мной, как его отец, я бы обращался с Финном также, как с отцом Финна.
Финн закрыл глаза, подавил гнев, который поднимался в душе его, и мрачно улыбнулся.
— Коли бы я так считал, не оставил бы последнее слово за тобой, Голл, ибо у меня тут по сто человек на каждого твоего.
Голл расхохотался.
— Также было и с твоим отцом, — молвил он.
