Финн Мак-Кул был самым благоразумным командующим войсками в мире, но он не всегда был благоразумен по отношению к себе. Следование порядку порой раздражало его, и тогда он использовал любую представившуюся возможность найти себе приключения; ибо он был не только воином, но и поэтом, то есть человеком знаний, и все странное и необычное тянуло его к себе непреодолимо. Он был таким воителем, что мог в одиночку вытащить фениев из любой дыры, в которую те попадали, но и таким завзятым поэтом, что все фении сообща едва ли могли бы вытащить его из пропастей, в которые он попадал. Он должен был оберегать фениев, однако и все фении должны были беречь своего предводителя от опасностей. Они не сетовали на это, ибо любили каждый волосок на голове Финна больше, чем собственных жен и детей, и это было разумно, ибо не было на свете человека, более достойного любви, чем Финн.
Голл Мак-Морна не признавал это на словах, но он показывал это всеми делами своими, ибо, хотя он никогда не упускал случая убить кого-нибудь из семьи Финна, при первом же зове Финна Голл рьяно спешил к нему на помощь, аки лев, глухо рыкающий ради подруги своей. И даже зова не требовалось, ибо Голл чувствовал сердцем своим, когда Финн был в опасности, и он оставлял брата Финна недобитым, чтобы лететь туда, где нужна была рука его. Конечно, никогда не получал он благодарности, потому что, хотя Финн и любил Голла, он ему не нравился; именно так Голл относился и к Финну.
Финн с Конаном Ругателем, а также собаками Браном и Шко-ланом сидели во время охоты на пригорке у вершины Кеш-Коррана. Внизу и по всем сторонам фении выискивали звериные лежки в Легни и Брефни, обшаривали камни Глен-Даллана, продирались через орешник и буковые заросли Карбери, рыскали в лесах Кайл Конор и бродили по широкой равнине Ма-Конал.
Великий предводитель был счастлив: взгляд его останавливался на том, что любо было ему более всего: свет солнца погожим деньком, трепет древесных крон, ясное небо и всякое дивное движение на земле; в его уши вливались восхитительные звуки: ярый лай собак, звонкие крики юношей, пронзительный свист, несущийся со всех сторон, и каждый из этих звуков говорил ему нечто об этой охоте. Слышен был поскок и бег оленей, хриплое рычание барсуков и гомон птиц, вынужденных лениво сниматься с насиженных мест.
Правитель сидов из Кеш-Коррана, Конаран, сын Имиделя, тоже наблюдал за охотой, но Финн не видел его, потому что мы не можем видеть людей Дивноземья, пока не войдем в их царство, а Финн нынче не думал о нем. Финн был Конара-ну не по нраву, и, видя, что великий воин был нынче один, если не считать Конана и двух гончих — Брана и Школана, — он подумал, что пришло время подчинить Финна своей власти. Неведомо нам, что Финн сделал такого Конарану, но, должно быть, насолил он ему крепко, ибо правитель сидов в Кеш-Корране преисполнился радости, видя, что Финн для него столь близок, так незащищен и беспечен.
А у этого Конарана было четыре дочери. Он любил их и гордился ими, однако не найти было для этих четырех равных по уродству, дурному нраву и мерзкому характеру, сколь среди сидов ирландских и всей Ирландии ни ищи.
Волосы у них были черные, аки чернила, и жесткие, аки проволока; торчали они и дыбились, висли на головах их колтухами, и клоками, и спутанными клубками. Глаза их были мутны и красны. Рты черные, кривые, и в каждом — частокол изогнутых желтых клыков. Длинные, тощие шеи их могли перекручиваться, как у куриц. Руки были длинными, тощими и жилистыми, а на конце каждого пальца — твердый, как рог, и острый, как шип, коготь. Тела их были покрыты щетиной, мехом и пухом, так что местами походили они на собак, местами на кошек, а местами опять-таки на кур. Под носом у них топорщились усы, а из ушей торчали заросли шерсти, так что, взглянув на них впервой, уже больше никогда не хотелось смотреть на них снова, а если уж и пришлось бы второй раз глянуть, то зрелище это, вероятно, стало бы смертоносным.
Звали их Кевог, Киллен и Иаран. Четвертой дочери, Иарнах[90], тогда промеж них не было, так что пока и говорить о ней нечего.
Подозвал Конаран к себе всех троих.
— Финн один, — молвил он. — Финн один, драгоценные мои.
— О! — сказала Кевог, и челюсть ее с хрустом дернулась и выперла вперед, как это обычно бывало у нее от удовольствия.
— Когда выпадает удача, хватай ее! — продолжил Конаран и улыбнулся злобно, угрюмо и недобро.
— Хорошо сказано, — молвила Киллен, и ее отвислая челюсть заходила вверх-вниз, ведь именно так она улыбалась.
— А вот она эта удача, — добавил ее отец.
— Шанс есть, — поддакнула Иаран и улыбнулась почти так же, как и ее сестры, только отвратительней, и нарост у нее на носу заходил из стороны в сторону и долго еще не мог успокоиться.
Затем все они залыбились, как приятно было их собственным взглядам, но зрелище то было бы смертельно опасно для постороннего.
— Но Финн нас видеть не может, — возразила Кевог, и брови ее насупились, подбородок вздернулся, а рот перекосило так, что рожа стала напоминать изрядно скукоженный орех.
