Я насел на вышибалу, желая удостовериться, что информация не относится к какому-то другому делу. В повседневной болтовне легко запутаться и прилепить к одной истории подробности из другой. Но вышибала стоял на своем — коп говорил с ним о деле Лэм.
Если вышибала не соврал, это было почти исчерпывающее доказательство преступления. Кто-то избавился от улик, которые могли бы указать на связь между ним и смертью Элизы. Нет больше никаких разумных объяснений тому, почему ее вещи оказались на помойке в Скид-Роу.
Я отправился в Скид-Роу. Я понимал, что рискую, но было еще светло, и я ничего не мог с собой поделать. Разумеется, я не собирался копаться в мусорных баках — просто хотел порасспросить местных. Любой, кто жил на улице с видом на помойку, мог располагать важными сведениями.
Но вскоре ситуация стала понятна. В Скид-Роу примерно пятьдесят четыре квартала, район растянулся на четыре мили. Помоек там много. Я кое с кем поговорил, но быстро понял, что ищу иголку в стоге сена — это в лучшем случае.
Я брел обратно по грязным улицам Скид-Роу, охваченный страшной тоской. Из примерно 48 000 бездомных, проживающих в Лос-Анджелесе, около 4000 приходится на Скид-Роу. По меньшей мере треть из них страдают от серьезных душевных заболеваний. Многих государство всю жизнь таскает по больницам и тюрьмам и в конце концов вышвыривает на улицу. Они — жертвы одновременно природного хаоса и садистской игры с нулевой суммой, именуемой человеческой цивилизацией.
Сложись моя жизнь чуть хуже, и я мог бы оказаться на их месте. Любой мог бы оказаться на их месте. Мы тешим себя мыслью о том, что прочно устроились в этом шатком мире, но мы ошибаемся. Однажды все мы лишимся всего. Некоторых лишения настигают раньше, чем остальных.
Ее тень идет впереди нее по безмолвному коридору. Она скользит по каждой двери, длинная, растянутая, словно фантом, засасываемый черной дырой. Она слышит лишь звук собственного дыхания. Он напоминает ей о том, что она жива — и одна.
Когда она сворачивает за угол, тень бросается ей наперерез и вырастает перед ней, раздуваясь во всю стену. Она останавливается и стоит неподвижно. Однако тень еле заметно колышется, словно пытается отдышаться после напряженного усилия. Или еле сдерживает гнев.
Она поднимает руку и помахивает ей — таким жестом пробуют ветер за окном движущейся машины. Но теперь тень не шевелится.
Она слышит позади себя звук, утроенный шепот, и поворачивает голову. Но сзади — никого.
«Мои новые „друзья“ развлекаются», — думает она.
Получив важные новые сведения, я пересмотрел свои аналитические выкладки по делу Элизы и рабочую версию того, что с ней случилось. Для этого пришлось вернуться к старым вопросам и вновь сразиться с ними. Что происходило на четырнадцатом этаже до и после того, как Элиза попала на камеру наблюдения? Как, когда и почему она оказалась на крыше, была ли она там одна и если нет, то кто сопровождал ее? Когда умерла Элиза и была ли она еще жива, когда оказалась в цистерне? По своей ли воле она там оказалась? Это ключевые вопросы, и вопросы, на которые у полиции Лос-Анджелеса до сих пор нет ответа.
Я наконец написал генеральному прокурору Калифорнии письмо с просьбой возобновить следствие по делу Элизы Лэм. У меня больше не было ни сил, ни денег продолжать изыскания самостоятельно. Собственно говоря, я спустил на эту затею столько денег, что был вынужден снова жить с родителями в заснеженных горах.
А странные совпадения и таинственные происшествия между тем не прекращались. Просидев несколько часов за изучением психосоциального аспекта депрессии, я садился в машину прокатиться и проветриться — и немедленно ловил по радио песню
После того как я два часа описывал сцену, в которой фигурировало зеркало на четырнадцатом этаже, зеркало в моей спальне упало со стены: сломалось одно из креплений. Две недели мы вообще не говорили о зеркале. А потом в ту самую ночь, когда я снова принялся за «зеркальную» сцену, мама вдруг вспомнила о нем. Более того, она упомянула зеркало в тот самый момент, когда я писал слово «зеркало», и я, подняв глаза, увидел себя в зеркале гостиной.