Тот факт, что психотерапевтические беседы способны вызывать в мозге такие же биологические изменения, как медикаментозное лечение, заявляет Эндрю Соломон в своей книге «Демон полуденный»
У психотерапевтических бесед есть свои коварные нюансы. Например, очень многое зависит от выбора врача. Одно исследование показало, что беседы с университетским преподавателем английского языка способны приносить такую же пользу, как занятия с профессиональным психологом, и это заставляет предположить, что эмоциональная связь в психотерапии имеет первостепенное значение.
Думаю, разъяснять кому бы то ни было чужую депрессию — все равно что описывать цвет слепому. Могу сказать лишь одно: депрессия — это
Депрессия — зверь совершенно иной породы. Депрессия захватывает твое сознание, стискивает его, сокрушает, душит, хирургическим скальпелем удаляет твое «я». В бездне депрессивного морока ты перестаешь ощущать себя человеком, забываешь, что значит быть собой. Так что депрессия — это гораздо больше, чем грусть. Она заставляет тебя молить о грусти.
Но меня мучила не только депрессия, и это-то было труднее всего объяснить. Я начинал подозревать, что внутри меня происходило что-то еще.
Основным ощущением была смесь отчаяния, паники и клаустрофобии. Не обычной клаустрофобии, связанной с замкнутыми пространствами, но скорее вертикального ужаса, пронзавшего меня на всех когнитивных и эмоциональных уровнях, спрессовывая их в единый пласт безумия. Неважно, где я находился. Это могло случиться на самом что ни на есть открытом пространстве. Клаустрофобия в чистом поле, в космосе, абстрактная и мистическая, как одиночество в толпе, ощущение чистой экзистенциальной пагубы, вырабатываемой людьми.
Меня охватывал панический инстинкт «дерись или беги», вырванный из нормального эволюционного цикла. Как будто я упустил свою жизнь, или жизнь пролетела мимо меня, или кто-то другой стал мною и заполучил мою семью, мою радость, мою судьбу. Это как проснуться и понять, что ты проспал всю свою жизнь, или проснуться и обнаружить, что тебя взяли и заменили. В твоей голове силит доппельгангер, другая версия тебя — идеальная, счастливая версия, которую выгнали из мультивселенной за то, что она притворялась тобой, — и Господь поменял дверной замок.
Утренний свет, льющийся в окно, смех детей, гоняющих на своих велосипедах, тот факт, что сейчас утро субботы и птицы щебечут вовсю, — эти проявления внешнего мира ошеломляют тебя как обухом по голове. Тревога, воспоминания о сне, который ты видел минувшей ночью, в котором ты обнажил свою душу перед всеми, кого знал, и теперь все тебя покинули, и ты заперт здесь без возможности сбежать, наедине с самим собой в этом паршивом измерении, где все пошло наперекосяк.
Ты хочешь испечь блинов для жены и детишек, но внезапно понимаешь, что жены и детишек не существует. В матрице случился сбой, и ты ностальгируешь по субботнему утру, которое настало в другой вселенной.
Я мчусь в гостиную, надеясь, что каким-то чудом в другой комнате мысли прояснятся. Но в окно я вижу, как машины едут по раскаленному от солнца мосту к пляжу. Счастливые люди, которые живут на всю катушку, — которые пребывают именно там, где и должны быть, — отправляются в поездку с друзьями и родными. Они создают и потребляют эмпирическое наследие, которое однажды напитает их, позволит им узнать, зачем они жили. Они — в правильной вселенной.
Я возвращаюсь в постель, вновь ныряю в мир снов — в измерение, где все идет по-моему, так, как я хочу, где я не разрушаю свою жизнь, где, возможно, смогу краем глаза увидеть мою жену, детей, собаку, белый заборчик вокруг дома, — ныряю туда, где я жажду остаться.
Вот это мне и было тяжело объяснить врачу.
— Я устал… — Я был уже на грани, голос срывался. Перед врачом такого со мной еще не происходило. — Я просто жутко устал оттого, что я не понимаю, что со мной не так. Эта болезнь — я бьюсь с ней уже пятнадцать лет. Я просто не могу выносить больше эту
Врач кивнул — хладнокровно, — распечатал лист со статьей и протянул мне. К моему удивлению, заголовок гласил: «Не принять ли нам всем лития?»