Дело тут не в суеверии. Таня не для того в пионеры поступала, чтобы суевериям поддаваться. Просто может человек устать или не может?
Таня очень хорошо представила, как сядет сейчас на прохладную ступеньку, прислонится к прохладной стеночке. И не надо звонить, не надо притворяться и вымучивать улыбку. Жалко, что родители называют эти ступеньки не прохладными, а холодными. «На камнях, Таня, сидеть вредно! Давай-ка поднимайся, поднимайся!» И теперь уже, представив себя своей мамой и… собой, она «взяла» себя за руку, подвела к двери с заколдованным номером 313. Сказала голосом отца: «Да руби напрямик». И позвонила!
Стой!
Эх, поздно!.. Ведь это же была Алёшкина дверь! И главное всё сходилось… не на Алёшке, конечно, а на его сестре Альбине Пряниковой: живёт в одной из двенадцати квартир, девочка, учится в седьмом «Б»! Как же Таня этого раньше-то не понимала?! Но не понимала вот. А теперь поняла.
Она вспомнила грустное Альбинино лицо и рассеянный взгляд — неужели всё правда?.. Если поставить рядом Алёшку и Альбину, они получатся как бы совсем не брат и не сестра, только, конечно, похожи. Но вся весёлость и вся внимательность за двоих израсходовались на Алёшку, а сестра его Альбина словно всегда зимой думает про лето, а весной про осень…
Таня в этом ещё раз смогла убедиться, когда на её звонок дверь почти мгновенно открылась — Альбина. Посмотрела на Таню без всякого интереса и радости.
А чуть впереди стоит Алёшка. Он смотрит на Таню с интересом, с радостью. Вдруг взгляд его меняется, потому что Таня не успела изменить своё лицо. Алёшка словно что-то хочет спросить…
Альбина же говорит отсутствующим голосом:
— Это к тебе, Алексей.
Как будто Алёшка сам не видит, кто пришёл. Но такая уж манера у старших сестёр — подчёркивать свою взрослость где только можно… Эх, Альбиночка-дубиночка!
Однако Алёшке сейчас было не до того. Он испуганно посмотрел Тане в глаза, покачал головой, потом отступил на полшага, словно хотел спрятать за собой довольно-таки немаленькую Альбину.
— Это не она, Тань!
— А я и не говорю… — ответила Таня, почувствовав вдруг непонятную какую-то растерянность.
— Она не любит никакого Витечку! — Алёшка обернулся на сестру, которая вмиг всё поняла.
Теперь физиономия бывшей взрослой Альбины сделалась жалкая и испуганная. Нет, на маленькую секунду попробовала было вернуться к надменности и спокойствию. Куда там!
— Это не она, Тань! Это не она!
Таня в непонятной своей растерянности опять хотела сказать, что ничего подобного она не думала и не собиралась. Она просто пришла условиться, не пойти ли завтра на прудики. Но, к сожалению, она опять не сумела или не успела изменить лицо — ох, этот телевизор души, включается, когда не надо!
И не могла вымолвить ни слова.
И Альбина тоже стояла как заговорённая, как загипнотизированная. Вообще была такая тишина во всём доме, какая, говорят, бывает в горах за секунду до обвала: лишь слово оброни — сразу на тебя полетят грохот и смерть.
Но и долго так стоять невозможно. Терпение сделалось тонким, как паутинка.
Алёшка принуждённо кашлянул. Скромный этот звук разнёсся как выстрел. Огромного труда стоило Тане не вздрогнуть. И Альбине тоже.
— Т-телефон, — сказал Алёшка, — это тебя, наверное…
— Да, — ответила Альбина, и так хрипло, словно она была не девочка, а боцман с пиратского брига.
Нету телефона-то, подумала Таня, и теперь в её душе вместо бывшей растерянности образовалась досада.
Тут же Алёшка шагнул на лестничную площадку, и дверь за ним как бы сама собой захлопнулась.
«Ты её всё-таки предупреди!» — хотела сказать Таня. Причём сказать построже. Но не получилось у неё это сказать — ни построже, ни помягче.
«Как ты думаешь, Алексей, я всё же могу сказать Рыжиковой, что надписи теперь прекратятся?» Нет, и на это язык тоже не повернулся.
Алёшка смотрел на неё… Кто-то должен был сказать что-нибудь или что-нибудь должно было случиться наконец.
И случилось, всё-таки они были не в пустынных горах. Внизу нажали кнопку — Лифтина крякнула, скрипнула, поползла. Подобрала кого-то на первом этаже… Может, к нам приедут, стала надеяться Таня, хоть бы к нам, хоть бы к нам. Она даже раз или два заглянула в шахту от нетерпения и ожидания.
И что вы думаете, не подвела Лифтинушка, остановилась на четвёртом. Даже ещё больше! Она привезла не кого-нибудь, а Пряникову маму. И мама — ничего бы с ней не случилось! — могла сейчас сказать, что вот, мол, стоите здесь, мои дорогие жених и невеста… Или что-нибудь тому подобное, у взрослых же этих зловредных фразочек сколько хочешь и на уме и на языке.
Но Алёшкина мама оказалась не из таких. Она лишь улыбнулась Тане устало и приветливо:
— Здравствуй, девочка.
— Здравствуйте, — и опустила глаза.
На мгновение мама прижала к себе Алёшкину растрёпанную голову:
— Скоро, сынок? — и ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь.
И Тане вдруг сделалось стыдно: чего же я хотела от этой хорошей мамы? Чтобы она мне злости добавила, чтобы мне наконец-то сил набраться перед Алёхой поехидничать?.. А чего он сделал плохого? Свою сестру защищает?.. Да, вот именно: свою родную сестру любит и защищает!
