— Ладно, — ШП криво усмехнулся. — Пойду подсматривать дальше.
И ушёл… На самом деле это лишь так говорится, что «криво усмехнулся». Ничего кривого там не было, а были только обида и грусть. Но Алёшку это не задело ни капли! Кино по телевизору и то больше задевает. Нет, он не был такой уж равнодушный, у него просто дела шли хорошо с инопланетянами: он надеялся очень скоро вступить с ними в контакт. И его не особенно интересовала эта Лифтина, у которой кто-то там выцарапывал в желудке разные слова, и не интересовал тем более ШП. Он был для Алёшки, как говорится, отпетый тип. Алёшка его просто придумал, как выход из положения. А мог бы придумать и ещё что-нибудь…
После ухода ШП Алёшка всё лопотал что-то там жизнерадостное и остроумное. Таня его не слушала — как бы назло, как бы в отместку за его равнодушность!
Но потом оказалось, она всё-таки слушала. Когда вышла на воздушный балкон, когда посмотрела на далекий лес и на совсем-совсем далёкие дома за лесом… Кто уж там живёт, что за люди — в такой дали. Даже и придумать невозможно!
И Таня, сама того не замечая, стала именно придумывать это: какой-то дом, который стоял на берегу реки, и в нём поселились дельфины. По трубам накачали внутрь воду. И смотрели через окна из комнат, наполненных водой, на нашу жизнь. А ворона подлетит к окну, сядет на балконные перила и смотрит к ним в квартиру, и они тоже смотрят…
Таня, конечно, знала, что этого ничего нет. И в то же время… ну прямо видела, как они смотрят друг на друга — дельфинёнок и ворона. У дельфинёнка глаза такие круглые, весёлые как будто, а у вороны…
И тут вдруг Таня совершенно непонятно почему вспомнила Алёшкины слова. Которые она как бы не слушала: «Я могу спорить, это кто-то из их класса. Он их знает! Чужой бы так ни за что не писал».
Таня тогда не стала думать. Но теперь вдруг подумала! Да, конечно, только свой знает, что у этого Вити прозвище «Алёшка». И только свой знает, что симпатичная девочка Рыжикова влюбилась в такого… Алёхина! Да и вообще чужой такие дразнилки не напишет, это Пряников правильно заметил. Он всё-таки умный человек. И с ним бы очень хорошо было сейчас посоветоваться.
Ведь у Тани собралось три важных факта. Во-первых, это писала девочка. Во-вторых, она живёт в одной из двенадцати квартир на третьем, четвёртом или пятом этаже. И в-третьих, это кто-то из седьмого «Б»!
Но с Алёшкой ей советоваться не хотелось. Не хотелось видеть его удивлённые, а на самом деле насмешливые глаза: чего это вдруг «товарищ командир» начала жалеть лифтового бандита?
Таня и сама себе не ответила бы, в чём тут дело. Только она чувствовала: не надо выводить на чистую воду и припирать к стене девочку, которая мучается от так называемой любви. Это получится не только безжалостно, но и нечестно.
Она сидела на воздушном балконе до тех пор, пока не увидела, что внизу из автобуса выкатилась очень знакомая горошина — дед Володя. На самом деле даже с этой огромной высоты она всё равно‘представляла деда Володю своим дедом, а никакой не горошиной. И это странно было, как начало новой сказки: идёт дед Володя, а рядом с ним горошины…
Вот дед Володя-то мне и поможет, она подумала, я ему расскажу, и он…
Дед Володя был сказочник. Только он этого не знал. И потому у него была совсем другая профессия.
Всю свою жизнь, вернее сказать, всю свою жизнь на работе дед Володя решал разные арифметические задачи — складывал, вычитал, умножал, потому что он был бухгалтером. И там, на этой работе, были в ходу два весёлых слова (по крайней мере, так считала Таня): сальдо и бульдо. Сальдо было похоже на что-то громкое, сверкающее, цирковое — САЛЬДО! Правда?.. А второе, бульдо, было как будто с ушами, с красным высунутым языком, с чёрным носом и большими преданными глазами. В нём было что-то собачье — БУЛЬДО! Правда?
На самом деле в этих словах не было ничего ни собачьего, ни циркового. Как и во всей работе деда Володи. В ней было много серьёзного, внимательного, строгого. Всё же деньги считаешь! Да притом не свои, а государственные. Да не какие-нибудь там три рубля на картошку и семьдесят копеек на постное масло. Тут у тебя под руками проходят всё тысячи да миллионы! И дед Володя год из года считал их — сперва на простых счётах с деревянными костяшками, потом на хитрой машинке арифмометре, теперь и вовсе при помощи электроники…
А всю свою другую жизнь, которую он не был на работе, дед Володя сочинял сказки. Он никому об этом, конечно, не говорил — не хотелось людей удивлять таким образом, тем более что он был хорошим бухгалтером.
Очень многие свои сказки дед Володя забыл уже навсегда. А другие ещё ютились в памяти, как бедные родственники: сказки плохо живут, когда их никому не рассказываешь.
Тут, наконец, на свет появилась Таня, и сказки сразу почувствовали себя лучше. Танины родители говорили деду Володе: «Чего ты ей всё рассказываешь? Она же ничего не понимает» (это когда Таня была грудная). Но так лишь кажется, что маленький ребёнок ничего не понимает. И дед Володя продолжал рассказывать.
