Куда лучше сразу уснуть, а проснуться рано, когда ещё все спят — и вожатые, и воспитатели, и начальник. Даже ещё птицы спят. И получается, что ты — как ночью, потому что таинственность такая же, а спать не хочется. И светло: ни во что не врежешься по запарке. И причём ты совершенно один, совершенно! Хочешь, иди рыбу лови, хочешь — за грибами, хочешь — сиди думай. И никто тебе ничего не скажет, потому что рано вставать никто никогда не запрещает, ни в одном лагере!
И вот ШП теперь подумал, что, может быть, что даже наверное, Истратов пользуется ранним вставанием. И живёт, как ему хочется — ублажает свою жадность…
Что ж, значит, завтра!
Потом, как человек, привыкший себя заставлять, привыкший себе приказывать, ШП приказал себе уснуть и завтра проснуться рано, а вернее, даже очень рано. И он уснул, а потом, показалось ему, сразу проснулся. Было утро, был утренний холод, была утренняя августовская серость, про которую думаешь, что день будет пасмурный, а оказывается, просто ещё солнце не встало.
ШП вылез из-под одеяла, стал надевать кроссовки, и сразу утренняя дрожь начала трясти его, и ШП никак не мог попасть оборванным пушистым кончиком шнурка в нужную дырку. От этого он стал нервничать — ведь необходимо было торопиться. И волнением своим согрелся. Даже малость припотел.
А тут и с кроссовками наконец сладил. Посмотрел на часы. Да нет же, ещё была страшная рань, не мог Истратов подняться. Хотя ни одно дерево уже не спало, и если приглядеться, то можно было заметить, что они настроили свои листья на то место, откуда сейчас — из-за других деревьев — должно было появиться солнце. А трава ещё спала. И крупная роса, по которой сейчас предстояло идти ШП, висела на этой траве, как на неживой проволоке.
И неожиданно ШП подумал, что прав был тот Лёнька Сергеев, что очень это хорошо — просыпаться ранним утром. И потом пойти куда-нибудь… И ШП иной раз ведь тоже просыпался! Только ему всегда было некогда, всё надо было отправляться «на дело»…
Между прочим, он и сейчас торопился, торопливо застёгивал куртку на все пуговицы, потому что сидеть придётся долго и холодно, и закатывал джинсы, чтобы хотя б их не измочить по росе. А потом, уже в засаде, откатать их обратно: у неопытного «шэпэвщика» были бы сырые штанины, а у него сухонькие!
Эта мысль пощекотала у ШП где-то внутри и разбудила его гордость собой. И он вспомнил — так сказать уж заодно, — что, проснувшись, сразу, ни единой секунды не затратя, знал, где находится и что должен делать. У Тани и Алёшки, конечно, не было такой закалки. Куда там!
Таня — это сразу было понятно — вовсю смотрела сны. Нерасплетённые косы её раскинулись в разные стороны и концами свешивались с рюкзака. И ШП подумал, что Таня вообще довольно редкая девчонка — она не только умеет Алёшкой командовать, но вот и с косами ходит. Теперь ведь чуть не все обязательно зачем-то стригутся с первого класса.
Но что же в ней такого редкого и почему? И как это угадать? ШП стал вглядываться в Танино спящее лицо… Неожиданно ему неловко стало: девчонка спит, а ты на неё смотришь!
Алёшка спал по-другому. Он как будто бы и вообще не спал. Он как будто лёг подумать, руки заложил за голову и глаза закрыл на минутку. И само лицо у него было не спящее, а такое, словно бы Алёшка кого-то хотел малость обдурить… ШП даже повнимательней решил приглядеться: спит ли он на самом деле?
И замер. Сердце перестало биться… Потом загрохотало тяжело и громко.
Но не из-за того, что Алёха якобы не спит и всё видит.
ШП совершенно ясно понял вдруг, что снова идёт вынюхивать. И так привычно, так умело готовится к своей «работе». В нём ничего, выходит, не изменилось. Лишь одно: он боится, что его «засекут» на запретном занятии.
Не пойду! К чёрту!
Но не смог остановиться, уверенный, что узнает сейчас важное. Побежал, уже не думая о холодной росе, что висит на траве, как на проволоке. Не думая о Тане и даже об Алёшке. Побежал скорей к заветной дыре.
Так случилось, что он вылезал из той дырки совершенно одновременно с Истратовым, который вылезал из окна. Редкое совпадение, подумал он быстро. Хотя частых совпадений, наверное, вообще не бывает.
Да, вот так: один вылезал оттуда, другой — отсюда. Только ШП Истратова видел, а Истратов его нет.
Истратов спрыгнул в траву, замер, огляделся. Но тоже ни малейшего внимания не обратил на чудо спящего утра. И у ШП сердце вдруг замерло, он подумал: «Неужели и я такой? Не хочу таким быть!»
Лагерь доверчиво спал, а по нему крался Истратов и за Истратовым крался ШП… Недаром говорят, что настоящие злодеи идут на преступление не в полночь, как любят придумывать разные писатели, а именно утром, когда сон особенно крепок и люди особенно беззащитны.
Далеко Истратов не пошёл. Он остановился около… пожарной бочки. В каждом лагере, перед каждым отрядным домиком стоят такие: обычная железная бочка, выкрашенная в красный цвет, а внутри вода. Чего из такой бочки можно потушить — это, конечно, неизвестно. Может быть, коробок спичек? Но факт, что они стоят, пожарным душу согревают
