Когда Серафима Митрофановна зашла в кабинет к уряднику, Степан Григорьевич оказался на месте. Это был невысокого роста мужчина, средних лет и слегка располневший. Его полнота еще не бросалась в глаза, но чувствовалось, что через несколько лет он примет совсем другие габариты, если не изменит свой образ жизни. Кабинет полицейского отличался простотой: массивный деревянный прямоугольный стол, обитый зеленым сукном, стулья вокруг него, несколько шкафов, забитых бумагами, и лавка около стены.
Степан Григорьевич сначала хмуро воззрился из-за стола на вошедшую женщину, но, узнав Серафиму, улыбнулся и приветливо заговорил:
— А, Серафима Митрофановна, входите-входите! Очень рад видеть. Проходите, присаживайтесь, не стесняйтесь.
— Доброго вас дня, Степан Григорьевич, — поздоровалась Серафима и осторожно присела на стул. В присутственных и официальных местах она испытывала необъяснимую робость.
— С чем пожаловала? — спросил хозяин кабинета. — Так просто или по делу зашла?
— По делу, Степан Григорьевич, — кивнула Серафима.
— Слушаю, — перешел на деловой тон урядник.
— Я насчет Евдокии, которую нашли в лесу, — сбивчиво начала посетительница. — Неужели и правда, Тимоша наш убивцем оказался?
— Да, — заметно погрустнел Степан Григорьевич. — Жалко девку. Мы-то на место уже в сумерках приехали, осмотрели там все, как могли. Евдокию закололи ножом, одна рана всего у нее на теле и была. Нож прямо в сердце попал, она сразу умерла, не мучилась совсем.
— Ножом закололи? — побелевшими губами спросила Серафима Митрофановна. — А нож нашли? И почему Тимошу арестовали?
— Когда мы подъехали, этот Тимоша рядом с телом сидел, и руки у него в крови были. А ножа у него не было, это да. Ну, может, он потерял его, или отбросил от себя, испугался, что человека убил, — предположил урядник.
— Он же у нас в поселке больше двадцати лет уже живет, — всплеснула руками Серафима. — И никто никогда не жаловался на него. Да он таракана не задавит, пожалеет. И что он сам говорит?
— Говорить-то он ничего не говорит, только кивает и плачет, а руки-то у него в крови были, — значительно сказал Степан Григорьевич. — Отправлю его в уездный город, пусть там с ним разбираются.
— Так он здесь, у вас? Я хочу на него посмотреть, — решительно произнесла Серафима. — Я вам сразу скажу — он это или нет.
— Не положено вообще-то, — нехотя произнес Степан Григорьевич. — Ну да ладно, покажу его вам.
Они спустились в подвал здания, там, в закрытой каморке и сидел божий человек Тимоша.
При одном взгляде на него, к сердцу сразу подкатывала жалость. Одетый в старые рваные штаны, в грязную рубаху и, несмотря на жару, в овчиный тулуп. Тимофей сидел в углу на корточках, раскачивался из стороны в сторону и тихонько скулил.
Серафима Митрофановна сделала несколько шагов к нему и ласково сказала:
— Тимошенька, ты меня слышишь?
Тимоша перестал раскачиваться, поднял голову, и долго смотрел в глаза Серафиме. Взгляд у него на удивление был совсем не безумный. Вдруг он ясно произнес:
— Кровь! Всюду кровь!
— Тимоша, ты про Дуню? Что ты видел? — стала настойчиво спрашивать его Серафима.
— Это ты убил Евдокию? Где нож? — тут же вклинился в разговор урядник.
— Нет, нет, — отчаянно замотал головой Тимоша. — Тимоша нет… Тимоша нет… Тимоша нет… — Повторял он. Больше от него Серафима с урядником добиться ничего не смогли.
Серафима Митрофановна и Степан Григорьевич вернулись в кабинет.
— Не он это, Степан Григорьевич, не он, — твердила Серафима. — Настоящего убийцу надо искать.
— Отправлю его в уездный участок, пусть там следователь с ним разбирается, — твердил свое Степан Григорьевич. — Извините, Серафима Митрофановна, не могу я его просто так отпустить. Нашли его ря-дом с телом, руки в крови, даже не просите, — замотал головой урядник.
Серафиме так и не удалось убедить Степана Григорьевича отпустить Тимошу, и она, расстроенная, вышла из полицейского участка и побрела домой.
Незаметно прошло несколько дней. Серафима Митрофановна еще раз ходила домой к Прокофию, но так и не застала его. Жена Прокофия сказала, что он не возвращался в поселок, а сразу же прииска уехал к своему брату в Кыштым. В этом не было ничего удивительного, у брата Прокофия случилась какая-то неприятность в семье, и даже заводское начальство пошло Прокофию навстречу и отпустило его на несколько дней.
Первое волнение из-за убийства в поселке постепенно сходило на нет. Сначала, конечно, все боялись даже вечерами выходить за околицу, а уж чтобы по ночам бродить где-то — об этом даже речи не было. Но постепенно все стало успокаиваться.
