— Но это не обязательно. Не обязательно, чтобы он об этом знал. Мне это самому нужно, чувство, что я ему могу быть полезен. И я сам это постепенно узнаю, не беспокоя вас. Я что-нибудь придумаю.
— Но для меня все равно будет беспокойство, если кто-нибудь другой станет ему прислуживать.
Теперь наступила очередь Рэта задуматься, и он еще больше сморщился от напряженного раздумья.
— Я тебе скажу, если захочу что-нибудь предпринять, ведь ты же первый стал ему прислуживать.
— Я ему прислуживаю со дня его рождения.
— Да, он… он принадлежит тебе, — сказал Рэт все еще задумчиво.
— Нет, это я ему принадлежу, — сурово ответил Лазарь, — я принадлежу ему и молодому господину.
— Вот оно как, — хихикнул Рэт, — а я никогда никому не принадлежал.
Его пронзительный острый взгляд подметил мгновенно промелькнувшее выражение на лице Лазаря. Ему показалось, что Лазарь вроде бы жалеет его.
— Если ты будешь с ним достаточно долго, — а вообще-то для того много времени не требуется, — ты тоже станешь его человеком, как все другие.
Рэт выпрямился, как только мог.
— Ну если так, — вырвалось у него, — так я уже его человек, по-своему, конечно. Я был его через две минуты, как он взглянул на меня своими странными, красивыми глазами. А странные они потому, что достают тебя, берут в плен и ты пойдешь за ним куда угодно. А я собираюсь последовать за ним.
В тот же вечер Лазарь пересказал эту сцену. Он просто-напросто повторил все слово в слово. Лористан выслушал его внимательно.
— У нас еще не было времени узнать его как следует, — заметил он. — Но мне кажется, что это верная душа.
Через несколько дней, вскоре после завтрака, Марко вдруг хватился Рэта. Он ушел из дома, никому ничего не сказав. Он отсутствовал несколько часов и вернулся усталый. В конце дня он заснул на своем диване в комнате Марко и спал беспробудно. А так как он сам никак не объяснил своего отсутствия, то никто ему не задавал никаких вопросов. На следующий день он снова ушел таким же таинственным образом, и на второй, и на третий. Так продолжалось целую неделю, и Рэт каждый раз возвращался очень усталый, но по-прежнему ничего не объяснял, пока, наконец, однажды утром, еще не вставая, он сказал Марко:
— Я тренируюсь в ходьбе на костылях. Не хочу больше передвигаться по земле, как крыса, бросками. Хочу не отличаться от других людей, насколько это в моих силах. Каждое утро я хожу дальше, чем накануне. Начал я с двух миль. Если я буду практиковаться ежедневно, то мои костыли станут как ноги.
— Хочешь, я буду тоже ходить с тобой? — спросил Марко.
— А не надоест тебе тащиться рядом с калекой?
— Не называй себя так. И, кстати, мы смогли бы с тобой разговаривать во время прогулок. И стараться запоминать все, что видим и мимо чего проходим.
— Да, я хочу научиться запоминать все увиденное, натренировать себя так же, как ты, — отвечал Рэт, — я бы все отдал, только бы узнать кое-что, чему обучил тебя отец. У меня хорошая память. Я тоже много что помню, чего помнить мне бы не хотелось. Ты пойдешь со мной сегодня утром?
И они ушли, сказав Лористану, куда идут и по какой причине. Однако он знал не все. Когда настала очередь Рэта чистить сапоги Лористана, он признался Лазарю:
— Я вот чего хочу добиться: не только ходить так же быстро, как все обычные люди, но быстрее. Акробаты могут натренировать тело на что угодно. Все дело только в тренировке. Может возникнуть случай, когда ему понадобится послать кого-нибудь со срочным поручением, и я хочу быть готовым к этому. Я хочу так подготовиться, чтобы он не относился ко мне как к калеке, о котором надо заботиться. Пусть знает, что я так же силен, как Марко, и куда Марко сможет поехать, туда и я смогу.
Рэт всегда говорил только «Он», но Лазарь и без объяснений понимал, о ком идет речь.
— Ты называешь его «хозяин», «господин». Я же не могу его звать просто «мистер Лористан». Это звучит фамильярно. Если бы его называли «генерал» или «полковник», я тоже смог бы так, хотя и это не совсем правильно. Но я найду подходящее обращение. А когда я сейчас о нем говорю, то называю его «сэр».
Прогулки продолжались ежедневно и с каждым днем становились все длиннее. Марко не раз ловил себя на том, что удивляется решимости и выносливости Рэта. И он понимал, что не надо заводить речь о том, чего он не мог не замечать. Что нельзя упоминать о том, какой усталый вид у Рэта, как он бледен, потому что иногда он уставал до крайности. Марко унаследовал от отца тактичность, которая не позволяет говорить людям то, чего они не хотели бы замечать. Он знал, что по какой-то причине, известной лишь самому Рэту, тот любой ценой решил выполнить поставленную перед собой задачу. Иногда он становился совсем бледным, был измотан, тяжело дышал, но никогда не отдыхал больше пяти минут, никогда не поворачивал обратно и не сокращал дальность прогулки.
— Расскажи мне что-нибудь про Самавию, что бы я мог запомнить, — обычно говорил он по дороге, когда лицо его совсем бледнело от изнеможения. — Когда я хочу что-нибудь запомнить, то забываю обо всем другом.
