— Событие, как же. Разговору до вечера теперь. Ну вот, посмотрели все, что украдено.
— Что украдено?
Дядя Коля вынул из кармана листок бумаги, развернул:
— А немного. Кусок шелка, папиросы, часы карманные, порошок зубной «Калодонт», два флакона духов, три бутылки заграничного вина. Ну, еще пряников немного было.
— Ну, и после что? — нетерпеливо перебил его Костя, раздражаясь спокойствием, этим добродушием. Вот она — работа сельского милиционера. Слава богу, что немного взяли.
— А чего? Пришел домой. Вот допилить кряж надо. Допилю, поеду на станцию, сообщу в город. Пусть эксперты едут. Мало там, отпечатки, может, собаку пустят. Правда, говорят, собака у них там захромала что-то. Может, со станции дадут милиционера мне в подмогу, пошарим вокруг, нет ли следов.
— Какие там следы, — прервал его Костя. — Ну, ладно. Как нам идти на Аникины хутора? — спросил он, поднимаясь. Дядя Коля тоже встал:
— Две дороги. Можно рекой через Сизово. А можно кружным вот, через хутор Янсонов.
— Что за хутор? — спросил Костя. Дядя Коля пожал плечами:
— Обыкновенный. Старик там живет с молодой бабой. С Ниной. Бывает она у нас иногда, в ларек. Ну, вот мимо их. А там, как дойдете до озера, так оттуда прямая проселочная на Аникины.
— Эти две дороги у озера и сходятся?
— Да, — ответил милиционер. — Там не разминешься.
— Ну, спасибо. Лошадь есть у тебя?
— Как же, — ответил милиционер. — В сарае.
— Выводи ее, да сам оденься-ка быстро....
Вот теперь дядя Коля пришел как бы в себя. Казалось, только сейчас понял, что он состоит на службе. Он живо натянул косоворотку, пригладил волосы, все так же испуганно глядя на Костю. Едва не рысью побежал в сарай. Вернулся, ведя лошадь.
— Забирайся на лошадь, — приказал Костя. Милиционер как-то умоляюще смотрел то на Костю, то на Васю, то на Македона.
Из дверей высунулась голова жены милиционера:
— Это куда ты собрался, Коля?
— На станцию, — ответил Костя за милиционера. — Он поедет, чтобы сообщить в город о том, что здесь за происшествие. Ну-ка, дядя Коля! — Он хлопнул ладонью по крупу лошади и добавил: — И в следующий раз первым делом садись на нее или беги ногами. Не про кряж думай, а про работу. Учти, проверим...
Дядя Коля покивал головой, сел на лошадь и погнал ее, яростно нахлестывая.
— Обленились они тут, — ворчал Костя под тихий смех товарищей, шагая узкой улицей к концу деревни. — Не теребят, не спрашивают, преступлений мало. Ну и ладно. Сначала кряж, а преступники потом. Вот что, — обернулся он к агентам, — разделиться нам надо.
— Понятно, — ответил Македон. — Давай я, Костя, пойду через село. А вы через хутор.
— Ладно, — согласился Костя. — Кто раньше придет к озеру, ждать.
Трофим привез бревно с гумна уже после полудня, скатил возле колодца. На древесной трухе, выковырянной Никоном Евсеевичем и лежавшей поодаль от колодца, поблескивало лезвие топора. Сильно удивился Трофим: хозяин — и бросил топор, точно окурок. Попробовал бы батрак оставить топор на улице — ого, что дальше было бы. Поднеся топор к носу Трофима, сказал бы хозяин:
— Это тебе что, Трошка? Окурок? Кусок хлеба ты не бросишь? Нет, значит... Так топор, или грабли, или вилы и есть кусок хлеба. Увижу еще раз, жрать не получишь. Так и знай!
Был один раз такой разговор, и запомнился он Трофиму крепко, и потому не оставит он на улице топор, или вожжанку, или же бардовку пустую. Из-за корзины да голодным, нет уж... А тут вот он сам... Что это с хозяином?
Не переставая удивляться, он распряг лошадь, вывел ее вниз на луг, заколотил в землю клин с цепью и вернулся к дому. Из горшочка, прилаженного к забору, поплескал в лицо водой, пахнущей илом колодца и почему-то карасями, и прошел в избу. Жил он в маленькой полутемной горнице под лестницей. Единственное окошечко, забитое снаружи двумя поржавелыми прутьями, выходило в сад, на стволы лип. За космами лип, над лесом, виднелись отсюда маковки марфинской церкви. Над ней сейчас было черно, точно горела церковь, выбрасывая в черноту яркие сполохи солнца. Временами в окошко налетала свежесть воды, гром прокатывался вольготно по горкам, спускался в рощицы, которыми окружена была деревня, ломился в стекла, в горницу.
Трофим скинул армяк и присел к самодельному столику, зашарканному ножами и чашками. На столике было пусто. Обычно Валентина приготовляла ужин: лепешки, кринку простокваши или же картошку с куском сала. Кормил хозяин хорошо. Как обещал, что не пожалеет на живот батрака, так и держит слово.
Сегодня день был особенно тяжкий. Сена три воза, травы воз, да вот с этим бревном, будь оно неладно. Остругано чисто, в смоле — липнет, тянет в сторону. Как вваливал его на телегу, едва с пупка не сорвал. Теперь бы набить брюхо, но над столиком только мушиный выводок крутится веретеном, гудит, бьется.
