На сход в избу Брюквина каждый тянул с собой кто табуретку, кто еловый чурбачок, кто скамеечку. Потому как в избе у Антона одна лавка да табурет. Набились и до приезда землемера завели изматывающий разговор о быке сначала, потом о потравах. Еще о быке говорили мирно и сошлись быстро, как держать лето, а вот до потрав дошло — ну не сход, а кулачная масленица. Один грозит загнать соседскую лошадь к себе в хлев и уморить ее, потому что травит клевер, сосед советует огородить и грозит иском в уездный суд. Третий жалуется на овец, которые всегда найдут лазейку в заборе, четвертый ругает коз, которых расплодили в деревне, что тараканов на печи... Дым табачный, гул голосов, скрип табуреток. Хлопки дверей... Но это было не главное. Главное — широкополосица, которую должен привезти с приговором Демин, а он задерживался что-то.
Остальной народ тоже не усидел дома — двинулся к избе.
Парни засели на колодце, вокруг очепа, стакнувшись лбами над картами. Только и слышалось: «четыре сбоку, ваших нет», «дай в прикуп», «крой его по балде фантом»...
Девицы разгуливали под ручку вдоль улицы. Одна наряднее другой. Лузгая семечки, распевая негромко частушки, кружили вокруг избы. Время от времени та или другая исчезали ненадолго, появляясь снова в другом уже наряде.
Тогда бабы на завалинке переговаривались:
— Тайка-то Болонкина третий раз переодевается. Ишь, накопили добра... А кохта-то, кохта-то...
— Браслет-то, глянь, не иначе как с серебра...
— Чать, посеребренный, жирно больно серебро пялить на народ.
Трофим тоже пришел на сход, сел на поваленные возле избы жерди, рядом со стариками Захаром и Лаврентием. Оба безгодовые, глухни и матерщинники. Только и слышалось:
— Я те вот что скажу, Захарка...
Далее следовала брань. Отвечал ему Лаврентий, не расслышав толком, что сказал Захар:
— Нет, ты меня послушай...
И следовало подобное. Оба низенькие, с короткими бородами, только у одного — рыжеватая, у другого — белее снега. Оба в валенках, с посошками. Не усидели дома, приковыляли, хотя никто их и не звал. Сидящие рядом посмеивались на их разговор, иной пытался урезонить. На это дед Захар отвечал, почесывая затылок:
— Вот-вот...
Его так и звали, издавна еще, «вот-вот». Что бы ни услышал, обращенное к себе, неизменно отвечал: «вот-вот».
Трофим сидел понурый, то и дело взглядывая в конец прогона, из которого должен был появиться землемер Демин. Уж лучше бы он не приезжал. Это надо же, именно сейчас, летом. Хотя бы в Михайлов день, аль даже к покрову. К тому времени Никон Евсеевич рассчитался бы с ним, и сидел бы Трофим тогда в своей деревне, а не в Хомякове, смотрел бы, как брат накладывает на крышу железную кровлю. Смотрел бы и радовался, а то бы и поработал вместе с ним.
На завалинке женщины заговорили об ограблении кооператива в соседней волости и церкви в Марфине:
— Что деется, что деется...
— Чай, замки надо еще прикупать на двери...
— Шайка, шайка... А управы-то нет, вот и шаматонятся, как в своих сусеках...
— А Хоромов только чай у Сыромятова дует вместо того, чтобы ловить мазуриков...
— Спокойно не поживешь, не-ет, — тянули на завалинке.
— Балабонить только мастера...
Подошел тяжело Пашка Бухалов. Грузно брякнулся, смяв с писком жерди, подвалил к плечу Трофима, заглядывая в лицо, кривя рот, сказал:
— Ну что, батрацкая твоя душа, тоже, поди, в широкополье метишь?
— Непошто мне, — тихо ответил Трофим. — Это тае... Не мое дело.
Но Бухалов, видно, искал человека, с кем можно было сегодня по злобе завести скандал, а то и помять бока. Он подтянул к себе Трофима, закричал ему в лицо, моргая по-птичьи глазами:
— Я тогда к тебе в батраки наниматься приду. Возьмешь меня, батрацкая твоя душа?
Деды не поняли, о чем говорит Пашка, но загудели возмущенно. Первым — дед Захар, качая головой, укоризненно:
— Пободаться захотел, Пашка. Так иди в стадо заместо быка и бодай коров...
Дед Лаврентий коротко матюгнулся, прибавил свое:
— А его в солдаты пора сдать на двадцать пять годов, как при царе Николае сдавали. Живо тогда присмиреет.
— Вот-вот, — одобрительно вставил Захар и постучал суковатой палкой.
— Не нудите, — попросил Пашка, отпуская ворот Трофима. И уже надрывно, закатывая глаза, точно параличный: — Не нудите, старики, при народе. Хромайте по домам на гашнички.
Но стало ему сразу скучно и неинтересно, а может, и струхнул. Только про Трофима забыл, с жердей поднялся и, покачиваясь, двинулся к колодцу, к парням, затянув: «То не осенний мелкий дождичек...»
Из избы вывалился Антон Брюквин — в потертых портках, босой, в рубахе, пузырящейся на ветру. Он подсел на корточки возле стариков, вынимая из кармана кисет, заговорил сердито:
— Коль не приедет сейчас Демин, то до вечера. Там всё о потравах. У кого озимь, у кого клевер помяли. Да разве с потравами разберешь быстро. Чай, лошади в стаде не пасутся, и коза не разглядишь, как шмыгнет в дыру.
