Но сейчас ему было не до Эверестов. Он отложил скальпель и снаряжение вечного альпиниста. Снял маску доктора. Переоделся в костюм, завязал галстук и надеялся просто напиться. Вскинув голову, Бен невидящим взглядом посмотрел на очередной дом, черный от спиртовых испарений и грибка torula compniacensis*, и усмехнулся. Заранее знал, что костюм от Burberry и платиновые запонки не делали из него кого-то другого. Он всегда был врачом, каждый час своей жизни. Маска всегда была на его лице, на самом деле. Потому Бен продолжал читать письма и отвечать на них, даже перед вечеринкой в честь кого-то или чего-то там он не выключил телефон. Даже отчитав трехчасовую лекцию с утра и простояв двенадцать часов у операционного стола, демонстрируя коллегам свой метод, который, сука, все так же ничего не менял, и люди продолжали умирать.
Он просто вымыл руки от крови, заглушил запах латекса, простерилизованной стали и смерти выкуренной сигаретой и кардамоном, надел рубашку и сел в дорогой автомобиль, думая, что напиться там, где не будет прессы, - отличная мысль. Скандал вокруг него дома уже утихал, а до Франции даже и не добрался, но под прицел попасть не хотелось как-то от слова «совсем».
Бен Соло не был частым гостем на светских раутах. Особенно, закрытых. Особенно, за границей. Но так сложилось, что после публичной лекции к нему подошел Рино Крийо – мастер, чья семья занималась ассамбляжем*** в доме Хеннесси чуть ли не со дня основания. Бен его отлично помнил, ведь несколько лет назад, в дождливый ноябрь, в самое темное для себя время оперировал его сына и наследника в своей клинике.
У мальчика в юном возрасте, как это и бывало, обнаружилась медуллобластома****, которую его дед удачно вырезал. Но удалить не всегда означало вылечить. Опухоль привела к гидроцефалии мозга, и спустя всего пару дней после смерти деда ещё облаченному в траур Бену пришлось приступить не только к обязанностям главы клиники, но и к установлению дренажного шунта, который после операции закупоривался, приведя к необходимости оперировать снова и снова. Потому он хорошо запомнил этого аристократичного мужчину, который, как и он сам, умел в любой ситуации сохранять спокойствие.
Завидев Рино, Бен особо не обрадовался. Он никогда не испытывал щемящей радости от встречи с бывшими пациентами, поскольку не собирался на старости лет выпускать мемуары. Но в этот раз кивнул и согласился выпить чашку кофе. Ответил на пару вопросов мсье Крийо и неожиданно принял приглашение того на закрытую вечеринку. В конце концов, он так и не очухался ещё от скандала и хотел расслабиться, немного отпустить себя. И так слишком часто и слишком сильно сдерживался.
Наверное, после безумия с Рей он вообще не расслаблялся. Бен тут же нахмурился. Знал ведь, что мысли о девушке – это ностальгия по ней, никак не по безумию. Он очень по ней скучал, хоть и старался как можно реже думать об этом. И о том, как холодно и быстро она его отшила. Бен не был в обиде, конечно, но все ещё продолжал вспоминать её. Хотел знать, как она там на самом деле. Как у неё дела. Как часто болит голова. Через фильтры инстаграма правда никогда не проходила.
Он даже узнал её адрес и выслал ей ящик кремана и букет розовых гортензий, которые Рей вроде как любила, если верить какому-то там интервью. Вечером она выслала ему фото с Кир Роялем, сделанным на основе этого кремана, на фоне букета. Написала сухое «merci» и больше не поднимала трубку, когда он её несколько раз набирал. Словом, он и правда её не интересовал. И впервые Бен, который не особо страдал, когда с кем-то расставался, ощутил сожаление, глубокое и опустошающее, хотя не мог понять, отчего же это все происходит, ведь они просто пару раз занялись сексом. Не были парой.
Мальчик, которого он оперировал, стал уже юношей и готовился тоже стать мастером ассамбляжа. Он вел машину и весело рассказывал ему об урожае Уньи Блан*****, чем здорово отвлекал Бена. Так всегда, стоило ему чуть отпустить все, и все, – он пропадал в мыслях о Рей. Полностью. Пока летел во Францию, перечитал её «Сокола». Смеялся и грустил. Ему казалось, что Рей сама ему рассказывает эту историю, настолько живо было написано. Не дочитав до половины, он закрыл книгу тогда. Подумал, что все-таки девушка очень талантливая. И такая одинокая.
Бен корил себя каждый день, что отказался от неё из-за диагноза, но после смерти деда он точно не хотел, чтобы ещё одна его привязанность закончилась тем, что он никого не спас. И,все же, поступил он низко, отвернувшись в момент, когда девочка тянулась к нему, обнажая и тело, и свою измученную, но чистую душу. Бена давило не то, что они не встречались, а вина за то, что кого-то он спасал, а кому-то оставил шрам. Это было не профессионально. И не по-человечески.