— Спасибо тебе, наставница, которую у нас на Земле сочли бы обитательницей Олимпа. Но как же вы обходитесь без убийств «съедобных» ради поддержания своей жизни? Ведь вы же не боги Олимпа, чтоб питаться лучами светила!
— Пропитанье соляриям нашим дает вечно враждебный нам мир.
— Что это за мир? — удивился Сирано.
— Невидимый нам без хитрейших устройств Ничтожные злобные звери стремятся проникнуть к нам в кровь и вызвать недуги. «Хранители жизни», такие, как мать, незримо помогут нам выиграть сраженье в крови и победить там болезни.
— У нас для этого «отворяли кровь».
— Бесконечно давно и у нас так лечили, не зная того, что органы наши, кровь восполняя, «друзьями здоровья» ее насыщают, мельчайшими стражами тела, способными злобных врагов уничтожить, возвращая больному и радость и силу, все то, что во мне так вскипает и рвется наружу. Прости
И мудрая наставница Сирано де Бержерака начинала танцевать, кружилась, взлетала в воздух, быстро меняла грациозные позы, бросалась на траву (они гуляли в одном из парков), вскакивала и подбегала к Сирано, невыразимо женственная, и, застыв, подобно статуе, достойной античного резца, всматривалась в него бездонными в своей черноте глазами Потом порывисто начинала кружиться, заливалась смехом. Наконец, утомленная, садилась в волнующей близости к Сирано и, переводя дух, сразу начинала говорить опять своим певучим по-земному, но неземным голосом о том, что злобное невидимое зверье размножается с непостижимой быстротой в специально создаваемых для этого условиях под влиянием минеральной питательной среды и животворных лучей светила. В своей слившейся массе они представляют то необходимое питательное вещество, которое в былое время выращивалась древними соляриями в почве планеты, завися от внешних условий и терпя бедствия из-за капризов погоды. Получая питательную массу от невидимых своих врагов, солярии ныне научились приготовлять из нее самые изысканные и вкусные блюда.
Сирано слушал, дивился сам не зная чему больше: изобретательности соляриев, сумевших отказаться от всех видов убийств, или столь резким, но очаровательным переходам в поведении Эльды.
Эти переходы и восхищали, и вместе с тем смущали Сирано.
Ему трудно было сосредоточить внимание на том, что Эльда снова говорила на певучем языке эллинов. И она учила, как не смог бы учить никто на Земле.
И вдруг однажды из учительницы она решила превратиться в ученицу, пожелав непременно овладеть родным для Сирано французским языком.
Ей нравилось его звучание, и она с радостным упоением воспроизводила каждую услышанную фразу, сразу усвоив произношение.
Это были непередаваемо прекрасные для Сирано взаимные уроки!
Эльда делала поражавшие Сирано успехи в освоении второго и даже более любимого, по ее словам, земного языка.
И однажды она спросила, как истая парижанка:
— Зачем ты носишь эту уродливую черную повязку на лбу? Я хочу видеть тебя, таким, каков ты есть.
Сирано, смутившись, рассказал и о своем прирожденном уродстве (искренне удивив этим Эльду, привыкшую к носолобым соляриям), и о своем ранении, когда брошенный врагом кривой нож мачете снес ему верхнюю часть носа, оставив безобразный шрам.
Эльда захлопала в ладоши совсем по-земному (чему научил ее сам же Сирано), заявив, что теперь дело за ее матерью Ольдой, недаром она уже не «дочь» и даже не «сестра», а прославленная «Мать здоровья».
Величественная Ольда по просьбе дочери явилась к землянину.
— Я могу избавить тебя, Сираио, от твоего нежелательного шрама, остатка невежественного лечения после ранения твоего,
— Что же ты хочешь сделать, «Мать здоровья»?
— Пусть не беспокоит тебя мной задуманное. Это не будет связано ни с каким кровопролитием, как в былые времена у нас и ныне на вашей прекрасной, по словам Тристана, планете.
— Прости меня, «Мать здоровья», но я не из тех, кто боится крови!
— О, речь идет не о том, чтобы щадить тебя, а скорее приобщить тебя к нашим знаниям живого организма.
— Я преклоняюсь перед знаниями, соляриев и радуюсь всякой возможности обогатиться ими.
— Тристан уже поведал тебе жизненный уклад соляриев Все вместе мы составляем наше неделимое общество, и каждый из нас представляет живую ячейку, могущую существовать лишь в содружестве с другими ячейками, стремясь сделать все, на что способен каждый для других.
— «Мне ничего, а все, что есть, — другим!» — перевел Сирано на древнегреческий язык последнюю строчку своего сонета, посвященного философу Кампанелле.
