Было жарко. Высотный меховой комбинезон, подбитый шерстяным ватином, никак не соответствовал теплой июльской ночи. Он скинул унты и освободился от тяжелого комбинезона. Осторожно, часто останавливаясь и прислушиваясь, обошел место приземления. Знал, что фашисты будут прочесывать местность в поисках экипажа. Значит, в первую очередь надо снять и закопать парашют. И уходить, уходить. Но прямая дорога к фронту могла оказаться отнюдь не самой короткой.
Рассвело, и он смог как следует оглядеться. Унты, свернутый парашют и отрезанную нижнюю часть комбинезона затопил в болоте, завалил ветками и мхом. Болото было узкое и длинное, часто разветвлялось, образуя островки, заросшие высоким камышом. Три часа штурман обходил его, а затем вышел к мелкой речушке и не меньше часа шлепал по воде, не выходя на берег: нелишняя предосторожность, немцы могли пустить по следу собак.
Речка давно осталась позади, и он шел напрямую через лес, забирая на запад, полагая, что немцы будут прочесывать лес на восток от места падения самолета.
Выходя на прогалины, останавливался в кустах и внимательно осматривался. Уверенность, что из 12 человек экипажа наверняка кто-то все же сумел выбраться из горящего самолета, не оставляла его.
Хотелось есть. За поясом в специальном брезентовом патронташе, хитро запломбированном интендантами, был шоколад, но трогать его он не решался.
Вскоре увидел на пригорке триангуляционную вышку. Залег в кустах и долго осматривался. Хорошо бы забраться на вышку. Сверху можно многое увидеть. Но и сам, пока лез наверх, был бы отовсюду виден. Немцы не дураки, — тоже небось откуда-нибудь осматривают местность в бинокли.
И тут он ясно услышал гул приближающегося самолета. Штурман высунулся из кустов и увидел летящий на малой высоте двухфюзеляжный немецкий разведывательный самолет, самолет-«раму», как называли его в войсках!
— Ищут, гады! — выругался штурман. И похолодел от мысли, что если бы полез на вышку, то уж точно был бы обнаружен.
Когда самолет улетел, он пошел дальше, но вскоре снова услышал гул в небе. Стало ясно: «рама» ходит поисковыми галсами, ищет. Это успокоило: значит, никого не нашла, если ходит туда-сюда, а не кружит над одним местом. Но это и встревожило: неужто один живой из всего экипажа?!
В сумерках он подошел к озеру и долго лежал в кустах, присматриваясь, прислушиваясь. Дождавшись темноты, подполз к берегу, стал жадно пить тепловатую воду. Напившись, с удовольствием умылся и пошел вдоль берега, спотыкаясь на каждом шагу о невидимые в темноте сучья. В одном месте едва не упал. Падая, ухватился за дерево и вскрикнул от острой боли в боку. «Сломано ребро!» — мелькнула мысль. Боль была знакомой. Три года назад, работая в Арктике, провалился в трещину ледника на Земле Франца-Иосифа. Рентгеновского аппарата на острове не было, а врач зимовки констатировал, что это воспаление почки, и целый месяц лечил от этой болезни. Только год спустя, на очередной летной медкомиссии, врач-рентгенолог спросил: «Когда вы успели сломать седьмое и восьмое ребра? Кто вас лечил? Отличная спайка, даже выступов нет».
Он долго стоял, сдерживая дыхание. Боль поутихла, но при каждом глубоком вздохе возобновлялась. Осторожно ступая, спустился в сухой овраг, где решил переночевать. Курткой туго перетянулся, связав рукава на груди, на всякий случай подготовил оружие и вскоре заснул.
Проснулся от холода. Светало. Штурман привесил гранаты к поясному ремню и, разбросав еловые ветки, на которых спал, пошел по лесу, все еще надеясь найти хоть кого-нибудь из своих товарищей. Звезды уже померкли на чистом небе, и только Венера ярко пылала немигающим светом. Он не любил эту планету, красочно именуемую то Утренней красавицей, то Вечерней звездой. Не любил профессионально, за те, не всегда контролируемые ошибки, которые получались при использовании ее в астрономических расчетах координат при полетах, и предпочитал пользоваться звездами хотя и меньшей яркости, но дающими более точные результаты в определении своего местонахождения.
