Я ходил из офиса в офис, знакомился с сотрудниками, о чем-то с ними говорил, что-то спрашивал. Когда я подошел к кабинету старшего вице-президента творческого директора Мортона Макинсона, я задержался в дверях на несколько мгновений и услышал, как тот дает указания относительно рекламы о собачьей пище.
— В этом случае, — сказал Макинсон, — собака должна укусить за руку того, кто ее кормит.
В конторе все были так заняты! Говорили по телефону, спорили друг с другом, стучали на пишущих машинках, спешили друг к другу с гранками, фотографиями… Я не почувствовал здесь никакой враждебности по отношению к Трэппу.
После ленча вернулся Фаррис, он выглядел уже не таким бледным. Настроение у него теперь было получше.
— Где Барнс? — спросил он.
— Э… ушел проверить одно предположение.
— Какое?
— Он мне не сказал.
— Я еще раз побеседовал с Хэмом. Он провел длительный разговор с Эллисом Райтбоу из «Тоуди д’Оутс». Пока у нас все в порядке. Убийство совершенно не связано с «Сейз Ком.», и у Эллиса нет к нам никаких претензий.
— Как благородно с его стороны, — заметил я.
— Но вы понимаете, какое значение имеет быстрое раскрытие нашего дела. Я цитирую Хэма.
— Конечно, — сказал я рассеянно; меня отвлекло нечто более интересное. У двери стояла самая красивая девушка, которую я видел за свою жизнь. У нее были длинные светлые волосы, стекавшие по спине почти до самой талии, и много других женских прелестей.
Проследив за моим взглядом, Фаррис сказал:
— Входи, Изабель.
Она вошла, взглянула на меня без особого интереса. Фаррис представил нас друг другу. Изабель Белл. «Изабель Хоуп, — мысленно прикинул я. — Миссис Лоуренс Хоуп. Осторожно, Ларри. Брак — это ужасная ответственность».
— Какое музыкальное имя, — заметил я.
Она наморщила свой красивый носик.
— Мои родители тоже так думали.
Фаррис подчеркнуто кашлянул.
— Изабель. Я еще раз поговорю с Хэмом, как только он вернется из Лос-Анджелеса. Надеюсь, он передумает.
— А я даже рада, что он меня уволил, — ответила Изабель. — Мой адвокат говорит, это очень поможет моему иску о возмещении убытков, связанных с необоснованным арестом.
— Иск по необоснованному аресту? — насторожился Фаррис.
— Вы правы.
Фаррис задумчиво уставился мимо Изабель.
— Хэму не избежать огласки.
— Огласки. — Она произнесла это так, будто подобная мысль никогда не приходила ей в голову.
— Ну…
— Огласка. — Она улыбнулась. — Знаете, что я сделаю? Я надену для фотографов прозрачное платье.
— Изабель.
— И прозрачные колготы. Бюстгальтер, разумеется, тоже.
У Фарриса отвалилась нижняя челюсть, и он выглядел очень глупо с открытым ртом.
— Вы сошли с ума, — четко произнес он каждое слово.
— Устрою я Хэму праздничек! Ох устрою! — Она ходила вперед-назад, мини-юбка раскрывалась, обнажая ноги больше необходимого.
— Во всяком случае, — сказала Изабель, садясь, — я хотела поговорить с вами о работе. Я намереваюсь работать полный день. До конца месяца. Но адвокат говорит, это очень важно.
— Мне очень жаль, что вы покидаете «Сейз Ком.», — вставил я.
— Это еще не решено, — сухо сказал Фаррис.
— Как вы думаете, я хорошо буду выглядеть в прозрачной мини-юбке? — спросила она у меня.
Я мысленно прикинул ее в мини-юбке.
— Думаю, да.
— Я хочу выглядеть сексуальной по пути в тюрьму.
— О, какой ужас! — взвыл Фаррис.
— А в какую тюрьму? — поинтересовался я.
— В ту, где держат сексуальных заключенных женского пола. Я пойду туда безбоязненно.
— Прекратите, пожалуйста, — поморщился Фаррис.
— А почему вы идете в тюрьму? — спросил я. — Если, конечно, об этом не слишком неприятно говорить.
Она посмотрела мне в глаза.
— Я была на семинаре рекламных авторов, его проводили в отеле «Уолдорф-Астория». Вообще-то я много не пью, но там стояла такая скучища, что я выпила три мартини перед ленчем. У меня закружилась голова, и я вышла подышать свежим воздухом.
Фаррис невольно заулыбался:
— Сопротивлялась аресту, укусила полицейского, употребляла неприличные выражения в общественном месте.
— Это нельзя назвать настоящим укусом, — возразила Изабель. — Я даже кожу не прокусила.
— Там выступал вице-президент, — заметил Фаррис.
— Почему же вы укусили полицейского и выкрикивали непристойные выражения? — спросил я. — Это как-то не очень вежливо. — Она напомнила мне Стефани.
— Да я и не считала это слово неприличным. Я назвала его гов-нюком. Кстати, мой отец часто так выражался, а он ведь профессор энтомологии.
А, ну тогда все в порядке, решил я.
— Подумаешь, я всего лишь вышла на Парк-авеню. Увидела огромную толпу с транспарантами. Я спросила полицейского, стоявшего в подворотне: «Что происходит?» Он сказал: «Это антивоенная демонстрация», — а потом повернулся и отошел. Когда я собиралась вернуться в отель, передо мной появились двое полицейских. «Извините, мисс, но туда нельзя», — сказал один из них. «Но мне нужно, — возмутилась я, — там мое пальто и сумочка. Я участница семинара». Но они меня даже не стали слушать. Просто подхватили — мои ноги действительно не касались земли — и потащили в машину. Тогда я и назвала одного из них говнюком.
— Лучше бы вы не употребляли это слово, — скривился Фаррис.
