— Послушайте, — сказал Оверлэнд, — когда я его упрекнул в этом, он ответил: «Ну, Трэпп обожжет руку немного, вот и все. Может, это научит его не совать руки в чужие карманы». Я спросил, что он имеет в виду, и Оливер пояснил: «Бай, при этом слиянии Трэпп и Финдэлл ограбили меня подчистую, отняли все до последнего цента. Они приперли меня к стенке, сунули пистолет под ребра и вынудили отдать все, что я заработал и накопил».
— Ужасно, — прошептала Изабель, — до этого момента она сидела молча.
Барнс проговорил с некоторым недоумением:
— Я не могу понять, как он дошел до таких жестких шуток. Но убийство…
Оверлэнд устало потер лоб.
— Мне об этом неловко говорить, но я считаю, что причиной была Изабель.
— Я?! — взвизгнула она.
— Изабель, можно сказать, была главным в его жизни.
— Я?
— О, поймите меня правильно, Оливер ничего от вас не ждал. Он был не из тех, кто мог преследовать девушку в два раза моложе его, угрожая ей увольнением. Но я совершенно точно знаю, что он был безумно в вас влюблен. Однако хотел он от вас лишь одного — чтобы вы были поблизости. Ему нужно было только видеть вас, говорить с вами. О чем-то большем он не мечтал.
Изабель молчала, и я боялся, что она опять заплачет.
— Трэпп намеревался изгнать вас из «Сейз Ком.». Оливер уже не имел бы возможности видеть вас так часто, как прежде.
— Но, но все изменилось… — пробормотала Изабель.
— Слишком поздно, — вздохнул Оверлэнд.
— Да, — сказал Барнс, — он ведь уже успел застрелить Харкинса.
Моим единственным достоянием была память, но память странная, существовавшая самостоятельно, без каких-либо предпосылок и позывов с моей стороны. В очень дальних, почти нулевых ее областях изначально брезжила бледная световая полоска; потом что-то неоформленное, исполненное зыбкой символики возникло из седенького тумана, и наконец мне приснился вполне сконструированный, хотя и неприятный сон.
Не то чтобы во внутренней ретроспективе простерлась вселенская пустота с узором ярких галактик, мертвенно сиявшей луной и жутковатым инкубом, свесившим ноженьки над бездной… Не пронзал душу отчаянный крик, уносившийся в багровый разлом земли, не изматывало сухое чирканье желтых черточек, вызывающее холодный пот… Нет, ничего такого не проступало на моей памятной ленте.
Сон скупо подсвечивался колким пунктиром контактных искр и россыпью микроскопических лампочек, дополняли этот сюжет змеевидные трубки, питавшие скошенную емкость непонятного предназначения, льдисто блестел полный инструментария шкаф и прозрачный колпак, под которым распластанно помещалось нечто невразумительное. Чья-то кропотливо-созидательная работа подтверждалась деловитым позвякиваньем, и неприятность сна определялась только одним обстоятельством — отсутствием людского движения и даже человеческих голосов. Однако это технократически-процветающее безлюдье так ни к чему и не привело: воцарилось оцепенение неопределенности, и стало понятно, что сон мой кончился.
Я долго не решалась открыть глаза. Наконец сделала глубокий стартовый вдох и откинула простыню.
Мерцание крупных звезд наполняло комнату зеленоватой суспензией. Овальное зеркало продолжало за стену помраченный ландшафт, и вечерняя тайна размывала в нем что-то округло-стройное, опасливо, но настойчиво приближавшееся, покуда упругие соски не уперлись в обманчивую поверхность. Позади вздутиями складок белела простыня, будто пенистое окаймление пологого берега… Я услышала, как отхлынули волны, провела пальцами по гладким, царственно покатым плечам, коснулась дрогнувших полусфер и, скользя вниз, попыталась охватить ладонями талию. Это мне почти удалось. Не имея никаких практических показаний, я тем не менее сознавала мучительное обольщение тесно сомкнутых ног, их пушистое средоточие и телесный блеск. Я рассматривала светящуюся во тьме фигуру с недоверчивым любопытством первооткрывателя, принимая как неизбежное бутафорию своего мифического рождения.
