Отвергнутый пискляво икнул, плешь его (бледный блик) пронеслась по низкой параболе — от меня шарахнулись табуном. Но на следующей улице возникли представительные бородачи в люстрине, в чесучовых застегнутых рединготах. Было их не меньше десятка, и бороды (по-кержачьи окладистые, гофрированно-ассирийские, венком, котиковой муфтой) поражали своим камуфляжным шиком. Бородачи приподнимали конотье и работали локтями, хотя по целеустремленности куда им было до того — с плешью. Несмотря на чесучу и люстрин, они мне не нравились. Я подумала, не заводные ли это куклы в пропахших музейной антимолью костюмах. Впрочем, через несколько минут бородачи безнадежно увязли в массе прохожих, захлебнулись, пропали.
Внимание уроженцев столицы не на шутку тяготило меня. По правде говоря, я не ожидала такого яркого энтузиазма. Большинство изумленно столбенело и не могло вымолвить ничего выразительнее самых примитивных речевых частиц. «Ого, ого!» со всех сторон света доняло бы кого угодно. У меня эта птицеферма вызвала тошнотворное отвращение. Я начала размышлять — а не перенести ли эксперимент на более благоприятное время… Наконец одна грандиозная дама, истекавшая в духоте мутными каплями, как тающее желе, членораздельно потребовала: «Вызовите стражу! В крепость ее немедленно!» Прочие женщины, особенно молодые и привлекательные, возмущенно кривили накрашенные губы и заметно бледнели при бреющем вираже тарелок. Расхристанные подростки свистели в мою сторону — это было их убогое эсперанто.
Внезапно мне приглянулся юноша в белых брюках. Светлоглазый, высокобровый, с короткой прической бобриком. Тоненький, нежносребристый блондин, почти альбинос. Я развязала шнурок, стягивавший на затылке мою косматую гриву, и ощутила, как во мне что-то бурно и непредвиденно разрастается.
Солидный профессорского вида — строгий костюм, полосатая бабочка, пенсне и жирненький баритон (может быть, астролог?) — замахал ладошками, восторженно паникуя:
— Я предупреждал! Я предсказывал этот катаклизм космического секса! Я посвятил годы исследованиям и вот… Звездолетчица с созвездия Кентавра! Волосы — стихия, протуберанцы, медное пламя…
— Кентаврица… — расторможенно забубнили кругом. — Катаклизмища…
— И других видели… Трехметровые…
— Рожи-то бордовые…
— Выходили ночью из отеля…
— Утром из ночного борделя…
К сожалению, юноша в белых брюках оказался стриженой девицей, курившей маковую соломку. Девица простодушно заявила, что обожает таких крутобедрых гнедых кобылиц. Как поощрение к дальнейшему содружеству, она обслюнявила мне щеку. Я с досадой прогнала распущенную девчонку.
Толпа тем временем торопливо выстраивалась шпалерами. Сумасшествие настигло граждан столицы: добронравные мещане с переполненными желудками, нервные хулиганы, биржевики, мажордомы, малайцы в смокингах, маорийцы в ботфортах, чинуши с замусоленными портфелями, священник-методист (он же игрок в преферанс и покер), международные воры, литературные шкурники и доморощенные политики, торгаши с курчавым мохером под горлом, партийный лидер, элегантные рэкетиры, престарелые содомиты и молодые наркоманы, бомжи и опереточные актеры мчались за мной, клацая пломбированными челюстями.
Я бежала, вздрагивая от мокрых прикосновений. Кто-то уже воинственно размахивал тростью… Кто-то на ходу бесстыдно расстегивался… Шпалеры, гудя, сдвигались. Я оттолкнула самых расторопных, остервеневших от брутальной обывательской спеси. Взвился травматический вопль, мелькнули подошвы, и раздался звук — будто кокнули сырое яйцо.
Толпа завыла сотней койотов, зародился и прорезался визг — женщины платили за мою пьянящую недоступность. Как шампанское, хлопнул выстрел; пуля спела надо мной насмешливо «кентаври-и-ца…» Прикинув, что следующая может мне повредить, я выломала фрагмент чугунной ограды и растворилась в черном ропоте платанов и тополей. Ни один соискатель не рискнул сунуться в пролом. Я беспрепятственно прошла по прямой, будто луч, аллее, поднялась выщербленными ступенями на белый от лунного сияния бастион и, спрыгнув с пятиметровой высоты, распрямилась на круглой, как монета, площадке. Бронзовый памятник венчал ее центр. Здесь, в безнадежном тупике, древний герой прозябал за ненадобностью и покрывался сизым налетом. Он наблюдал за мной чуть боком, через плечо, отчего во мне родилось странное волнение.
Оглядев статую, я задумалась. Благородный профиль под флорентийской челкой, гордая шея, могучий рост сразили меня. Я обняла холодные плечи и ощутила вкус бронзового поцелуя. Не отвечаю за квалифицированность любовных действий, но мне было искренне жаль заброшенного героя, еще более удручала невозможность его оживить. Внезапно тьма хрипло заблеяла — из переулка вымахнул светильник и плоско завис над нашей целомудренной близостью. Сознавая бесполезность и комичность своего поступка, я объяснила его не иначе, как опасной вольностью, игриво мне предоставленной. И продолжала молить судьбу о волшебнике.
