Он всегда звонил Бентли, дворецкому, перед тем как отойти ко сну. Бентли не раздевал его, но развешивал одежду по местам. С вежливым интересом и одобрением он слушал рассказы Вули о том, как прошел день, как он красноречиво выступал, как заинтересованно реагировала аудитория.
Сказав: «Можете идти, Бентли, доброй ночи», — мистер Вули медленно, задумчиво приближался к своей кровати, проверял термостат на стене, заводил часы, окидывал взглядом обложки очень серьезных книг на ночном столике, наконец с неторопливым достоинством ложился в постель, вытягивался на спине и, встретившись с собою взглядом в зеркале, бормотал: «Хорошая речь, прекрасная речь, никаких сомнений!» — затем гасил свет и сразу погружался в сон без сновидений. Спал он обычно на спине, однако не храпел, ворочаться у него тоже не было обыкновения, ибо никакие тревоги его не мучили. Да, ничто и никогда его не тревожило. Он был настолько занят с момента просыпания и подъема и до возвращения в постель, а кроме того, был в такой безопасности во время сна и бодрствования, что завтра просто ждало — оно не угрожало ему, как большинству из нас. Правду сказать, этот добродетельный вдовец, в одном смысле проявлял полную адаптированность к жизни, а в другом — был все равно что мертв. Хотя по высшему счету это может быть одним и тем же.
В этот же вечер, вечер возвращения с пожара в отеле «Монро», мистер Вули не вызвал своего дворецкого Бентли (который в результате не смог уснуть до утра) и, торопливо приняв ванну, заполз в постель. Впервые он не захотел встретиться с собой взглядом. Свет выключил сразу же. И начал метаться по кровати, то налево, то направо. Он вздыхал. Впервые ему хотелось нарушить последовательность событий, отвергнуть только что закончившийся день. Он уже не чувствовал себя в безопасности. Его обнаружили, раскрыли, броню пробили. Сам факт появления таких мыслей показывал ему, что все это время он в глубине души знал: хотя он и был самым занятым, самым общественно активным, самым значительным человеком в Уорбертоне, на самом деле он прятался от жизни, замкнувшись в своем панцире как черепаха.
Ему не нравилось существо женского пола, которое он спас. Ну вот совсем она ему не нравилась, но, думая о ней, он не мог спать. И самое странное — ум не хотел ее вспоминать, а рука хранила воспоминание о прохладной коже этой странной девушки. Душа его металась, не зная, как справиться с новыми чувствами.
Доктор Фрэнк Мэнникс, человек с длинным, выбритым до синевы подбородком и в толстенных очках, смотрел на мистера Вули глазами, которые из-за этих очков казались крошечными, не больше горошины. Дождь постукивал по окнам докторского офиса в уорбертонской больнице, у самого конца Брик-стрит. Была вторая половина дня, следовавшего за пожаром, в котором отель «Монро» сгорел весь, целиком, полностью, остался только подвал, полный пепла. Примечательный пожар уж если взялся, довел до конца. Доктор Мэнникс рассказывал мистеру Вули о пациентке. Он уже поведал, что ее зовут Дженнифер Брум, что она, по ее словам, жила до недавнего времени в Кань-сюр-Мер, это городок на Французской Ривьере, по происхождению она англичанка и американка, состояние ее здоровья… ну… доктор помолчал, вглядываясь в мистера Вули, как будто тот мог скрывать какой-то важный факт.
— Состояние ее здоровья, — продолжал он, — замечательное. Чудесное у нее здоровье, да. Когда и зачем вы сняли с нее одежду?
Мистер Вули ответил со всей возможной краткостью.
— Я не снимал. Одежда на ней сгорела. Она прошла сквозь море огня, доктор.
Доктор чуть качнул головой.
— Наши глаза, — проговорил он с раздражающей снисходительностью, — часто нас обманывают, мистер Вули. Эта женщина ни сквозь какое море огня не проходила, уверяю вас.
Мистер Вули заметил, что доктор очень ему не нравится.
— Я был там, — напомнил он.
— О, я знаю, что вы там были. Боже милостивый, это знает весь город. — Он улыбнулся: один старый проказник другому.
— А вас, позвольте напомнить, там не было.
