— Они начинают обвисать. Да, ничто не вечно. Ты стареешь и начинаешь обвисать.
— Сукин сын.
— Иди в постель.
Она пришла, но ничего не произошло. Несколько минут спустя он оттолкнул ее, сел. Она посмотрела на Платта, ее глаза изумленно раскрылись. Раньше такого не случалось.
— Интересное дело. Ты стареешь и начинаешь обвисать, не так ли?
Она ожидала фонтана ругательств, даже пощечины. Но Платт вновь удивил ее.
— Ты знаешь о моем банке в Нью-Корнуолле? Его ограбили.
— Так это твой банк? Я что-то слышала в новостях.
— Мой.
— И что? Ты держал там много денег?
Он посмотрел на нее.
— Что-то да держал.
— Но они застрахованы, не правда ли?
Он задумался, пожал плечами.
— Застрахованы.
Марлен поднялась. Он быстро перекатился к краю кровати, схватил ее за руку, потянул на себя.
— Говори правду. Ты и Эдди. Что у вас было?
— Неизвестность сводит тебя с ума, да?
— Я хочу знать, что делается в моем доме. Он тебя трахнул?
— Возможно.
— Что ты несешь?
— Может, трахнул, а может — нет.
— Утром-то ты знала об этом наверняка.
— Наверное. Альберт, мне больно. Отпусти мою руку. Я сказала, отпусти.
— Сука.
— И что ты собираешься делать?
— С ним? Подумаем.
— Кстати, он не твой сын.
— Откуда тебе это известно?
— От него.
— Что ты несешь?
— Он сам мне сказал. Его к тебе подослали. Твои же друзья из Чикаго.
Он резко сел, лицо его побелело. Неужели кто-то действительно решил его прощупать? Костатис говорил, что на него напирают парни из Южного Джерси, требуя свою долю в операциях в Трентоне. Может, кто-то решил, что пора перераспределить доходы и в округе Берген. И тогда к нему могли заслать лазутчика. Опять же, теперь ему не одну неделю придется разбираться с полицией. А лазутчик будет жить в его доме, трахать или не трахать его жену, в зависимости от того, врет она или говорит правду…
В этом-то и беда. Все зависело от того, говорит она правду или нет.
Потому что, если она врет, а оснований для этого у нее предостаточно, он сам запер единственного сына в подвале, нападение на банк в Нью-Корнуолле — случайность, грабители просто не знали, чей банк чистят, и означает это только одно: его адвокатам придется попотеть.
Но как узнать, правда ли ее слова или наглая ложь?
И он заговорил, обращаясь не только к ней, но и к себе.
— Если я решу, что он — мой сын, всякий раз, взглянув на него, я буду сомневаться, а так ли это. Постоянно сомневаться. Так не годится. Или он лжет, или его мать свихнулась и наболтала ему черт знает чего. Конечно, я переболел триппером, но, возможно, я всегда был стерилен. Да, так оно и есть. Я не мог иметь детей, так что он не мой сын. Логично я рассуждаю?
— Если ты так считаешь, Альберт, почему нет?
— Я так считаю.
— Ты собираешься его убить?
— Пусть посидит внизу до утра. А потом напущу на него пару мальчиков. Думаю, они развяжут ему язык. Насчет Чикаго ты все выдумала?
— Ты мне не веришь?
— Даже если б поверил, а я тебе не верю, он мог солгать.
— Неужели?
Он вытянулся на кровати, довольный тем, что решение принято и метания остались в прошлом, протянул руку, ухватил ее за левую грудь. От неожиданности она вскрикнула.
— При таких размерах они не могут не обвисать, — хохотнул Платт. — Иди сюда. Раздвинь ноги.
— Если ты позволишь мне наблюдать.
— Чего?
— Хочу посмотреть, как его будут убивать.
— Значит, он к тебе подкатывался, так?
— Не в том смысле, как ты думаешь. Ты разрешишь? Тогда я тебя ублажу.
Он улыбнулся.
— Ты получишь место в первом ряду.
Он устроился поудобнее закрыл глаза, поглаживая руками ее черные волосы. И скоро уже постанывал от удовольствия.
— Сучка ты моя, сумасшедшая, породистая, нежная сучка. О-о-о-о.
Тут открылась дверь, и Мэнсо с револьвером в руке вошел в спальню.
Утро они проводили в постели. Поднимались в час или два пополудни и шли на пляж, начинавшийся в двадцати футах от их бунгало. Она не любила сидеть в воде. Окунувшись, сразу возвращалась на берег. Вода в Карибском море, теплая, прозрачная, потрясала голубизной. Он мог плавать часами, как иногда и случалось. Она же ждала его, растянувшись на полотенце под жаркими лучами солнца. Как и он, она не обгорала, и уже через неделю ее кожа стала коричневой.
После обеда они пару часов проводили в баре. Местный бармен смешивал удивительно вкусные коктейли, а владелец отеля, с одним синим и вторым карим глазом, подсаживался к их столику и рассказывал всякие байки.
В полночь они плавали в море, чтобы после любовных утех отойти ко сну.
— Я бы хотела остаться здесь навсегда, — вздохнула она.
— Навсегда не получается.
— Я знаю.
— Главный жизненный принцип — нигде не задерживаться надолго. Один из главных.
— А другой — никогда не возвращаться, потому что во второй раз не получишь такого удовольствия, как в первый.
— Откуда ты знаешь? А, ну конечно, я это тебе говорил?
— Говорил.
— Тебе к лицу светлые волосы.
— Надо сходить в салон красоты. А то корни уже начали темнеть.
— Я не заметил. Светлые волосы и загар… думаю, тебя не узнала бы и родная мать.
— Проверить-то мы не можем, так?
