Владимир Жук стоял на обочине метрах в двадцати позади тягача. Он мял рукой усы и смотрел в одну точку. Алексей замер рядом, почувствовав, как холодеет темя. Возле толстого дерева на примятом, в оспинах человеческих и волчьих следов снегу валялась обломленная ветка. Ближе к обочине лежал порванный портфель, а рядом — учебники и тетрадки. Там, где снег был взрыхлен больше всего и покрыт ржавыми пятнами, шевелились от ветра клочья одежды и завязанный пионерский галстук. Все это Лешка увидел в один миг, но выхватил другое, что разглядел не сразу: кость была свежая, с розовыми волокнами…
Учитель математики Евгений Митрофанович по прозвищу Лисипед (за такое произношение слова «велосипед») с неизвестно где приобретенным кавказским акцентом говорил:
— Дэти, запишитэ тэму урока…
Алексей нехотя поводил ручкой в общей тетради, одной на все предметы, поднял голову. Лисипед, как всегда, искал тряпку — заглядывая в стол, за доску, под стул и так низко наклонялся, что очки с треснутыми стеклами в коричневой оправе, перевязанной в нескольких местах синей изолентой, сползли на самый кончик пористого, в красных прожилках носа. Нашлась тряпка в кармане пиджака. Там же оказался и мел, поэтому карманы и рукава постоянно были белые. Трясущейся рукой учитель начертил пирамиду. Линии получились кривые, точно бумажные пирамиду облили водой и она расползлась. Видать, наклюкался вчера на зависть сапожнику, а похмелиться не успел. Иначе бы вызывал к доске и засыпал во время ответа ученика, кунял носом, пока не упадут очки. Если они оставались целы, выводил в журнале жирную пятерку, а если разбивались, к концу урока полкласса оказывались в коридоре, причем Порфиров и Тюхнин — первыми. Сегодня же Лисипед будет что-нибудь отчаянно доказывать, обращаясь к доске, а не к ученикам, потому что эти бестолочи, как он повторял время от времени, все равно ничего не поймут. А зачем понимать? Баранку и без математики можно крутить. В окно и то интересней смотреть.
Весна запоздала на месяц, скоро май, а в кустах, в тени забора, все еще стоят лужи от недавно растаявшего снега. На широкой планке, что прибита к верхушкам штакетин, развалился рыжий кот. Шерсть у него клочьями — линяет. Хорошо коту: лежи себе, жмурься на солнышке — ни забот, ни хлопот.
Кроме Лешки за котом наблюдали две вороны. Они перекаркнулись и перелетели с дерева на забор. Та, что села с хвоста, повертела черно-серой головкой, осторожно, бочком, подкралась к коту и клюнула. Рыжий встряхнулся, проводил злым взглядом убегающую птицу, лег головой в ее сторону. Не успел он закрыть глаза, как вторая ворона выдернула из хвоста порядочный клок рыжей шерсти. Кот перелег головой к ней, но тут же получил от первой. Гонялся рыжий за птицами, отчаянно колотил хвостом по планке, злобно фыркал, но едва расслаблялся в дреме, как подскакивал от боли. И сдался — спрыгнул с забора и, стыдливо понурив голову, затрусил по тротуару под насмешливое карканье ворон. Обидчицы сошлись там, где он лежал, посидели рядышком, праздную победу, а затем перелетели на дерево.
А Лисипед все еще вбивал знания в доску да так, что мел раскрошился, пришлось брать другой кусок. Никто учителя не слушал. Гилевич передал записку Смирновой. Светка прочла и покрутила пальцем у виска. Заметив, что Лешка смотрит на них, густо покраснела. Тюхнин пережевывал бумажку и с помощью пластмассовой линейки обстреливал одноклассников липкими шариками. Девочки шушукались и смеялись.
Надо было прогулять, но Вовка Жук заставляет учиться, говорит, иначе на шофера не возьмут. Врет: в ПТУ с любыми оценками берут. Но спорить с ним бесполезно: сказал и баста — в рейс во время уроков не берет. Придется сидеть в душном классе и рисовать в тетради «антонобили» — так их называет Лисипед.
На перемене Порфиров, Тюхнин и Гилевич пошли за школу курить. Сразу за углом, не боясь учителей, стояли старшеклассники. Ближе к деревьям и пугливо оглядываясь — малышня. И курили младшие в основном бычки, редко у кого была целая сигарета, да и та на двоих или троих. Лешка остановился около старших, ожидающе посмотрел на Гилевича.
Вовка спросил, как приказал:
— Ну, кто даст закурить?
Щедрых не нашлось. Все боязливо поглядывали на Порфирова, ему одному дали бы, а троим — уж лучше рискнуть. Не повезло Филиппскому.
— Давай, — пристал к нему Гилевич.
— Нету.
Вовка похлопал по карманам семиклассника.
— А это что?! А ну, вынимай!
У Филиппского забегали под скулами острые желваки, будто гонял под кожей согнутые лезвия, глаза сузились. Лешка с презрением наблюдал за ним.
— Что кривишься? Не нравится? — издевался Гилевич, вынимая из пачки все сигареты, кроме последней: и милиция не забирает. — А то смотри, могу и по соплям заехать, чтоб нравилось!
