Кулаки Филиппского дергались, словно давил в них резиновые мячики. Дави-дави, нечего было жлобиться. Отдал бы сразу три сигареты, теперь бы не щерил зубы… А остальные — тоже хороши: стоят, лыбятся, довольные, что не к ним пристали. Причем старшие — с облегчением, а младшие, кто слабее Фили, еще и со злорадством. Дай Лешка команду, забили бы Филиппского, как мамонта. Все — гниды трусливые. Лупить их надо, как псов шелудивых.
Алексей забрал у Гилевича трофейные сигареты, дал по одной дружкам. Покурив, отправился домой, чтобы успеть пообедать до приезда Жука.
Недавно был аванс, поэтому мать ходила веселая. Она наложила ему картошки, нарезала сала. После того, как неделю назад Алексей заступился за нее, помог справиться с буянившим отцом, отношение к нему стало совсем как к взрослому.
Ездил с Жуком до вечера. Загнав КамАЗ в гараж, выпили с шоферами. Для них Лешка уже был своим, поговаривали, что когда вернется из армии, то сядет в автомобиль Жука, а Володя к тому времени получит новый. Правда, и в магазин гоняли как своего — обязанность младшего. Ничего, когда-нибудь появится другой молодой. Возвращался домой по темным безлюдным улицам. От нагретой за день земли пахло прелыми листьями. Где-то в дальнем конце поселка надрывался магнитофон и тарахтел мотоцикл. Пойти бы похороводиться, но сил уже нет. Вроде нетрудная работа — крутить баранку, а спина болит и шея покалывает, будто за воротник репейников насыпали.
На лавке у дома Смирновых сидела парочка. Алексей прошел бы мимо, но окликнули голосом Гилевича:
— Леш, закурить нет?
— Есть.
Рядом с Гилевичем сидела Светка. Она виновато посмотрела на Лешку и уставилась на собственные туфли. Он сел на лавку, удивленно покосился на Смирнову. Раньше как-то и в голову не приходило, что за ней можно ухаживать. Луна осветила Светкино лицо, хорошо видны были четко очерченные губы, длинные, загнутые кверху ресницы, сережки в форме кленовых листьев, конский хвостик на затылке. Лешке припомнилось, как прижимались к его ребрам маленькие груди во время танцев в новогоднюю ночь.
— Что-то холодно, — произнес он и обнял Смирнову за талию, подсунув руку под кофточку. — Погрей меня, Свет.
Она немного посопротивлялась, но не смогла вырваться из крепких рук и даже оказалась чуть ближе к Алексею и не отодвинулась. Лицо ее закаменело, на щеки легла тень.
— Леха, мне надо сказать тебе кое-что, — буркнул Гилевич.
— Говори.
— Нет, по секрету, давай отойдем.
Алексей прошел за Гилевичем метра три, на ходу готовясь к драке.
— Ну?
— Понимаешь, — поправляя рукой пробор, заискивающе начал Вовка, — у меня с ней того… ну, сам понимаешь…
Драки не будет. Жаль. Так бы хоть уважал Вовку.
— Ну и что?
— Ну, это… мешаешь ты.
Алексей не испытывал особого желания сидеть со С веткой, но процедил сквозь зубы:
— А может, ты?
— Леш, ты чего?! Понимаешь, я же с ней серьезно…
— Ну и что?
— Леш? — взмолился Гилевич.
Его унижение взбесило Порфилова.
— Пшел отсюда?
— Ты чего, Леш! Ну не надо…
Закончить не успел, потому что получил под дыхало. Гилевич крякнул и замер полусогнутый. Чуб упал на глаза, прикрыв слезинки в уголках. Если бы Вовка дал сдачи, Лешка не бил бы больше. Может, разок врезал бы, но не отнимал Светку. Однако сопротивления не было, поэтому, раззадоривая, щелкнул Вовку по кончику носа.
— Так кто лишний?
Еще щелчок.
— Так кто?
Гилевич кривился и молчал, а глаза метались загнанно со Светки на дорогу к дому и обратно. Веснушчатые щеки плаксиво расползлись и мелко задрожали.
— Лешка, прекрати! — возмутилась Смирнова.
— Пшел отсюда! — подражая интонации Жука, приказал Порфиров и, когда Гилевич развернулся, пнул ногой под зад.
— Сыкун!
Вовка, спотыкаясь, побрел в сторону, противоположную Дому.
— Зачем ты так? — жалостливо спросила Смирнова.
— Трус! — коротко бросил Лешка, садясь на лавку.
— Все равно не надо было.
— Если тебе так жалко его, можешь догнать! — Алексей и сам чувствовал жалость к Гилевичу, но гордость не позволила признаться в этом.
Светка не побежала догонять. И не сопротивлялась, когда Лешка обнял ее и поцеловал. Губы у нее были податливые и неумелые, боязливо подрагивали, точно боялись, что их сейчас укусят. Она спрятала лицо на груди Алексея и мяла руками рубашку на плечах. От нее пахло такими же духами, как от Юлии Сергеевны, наверное, у матери взяла. Запах этот напомнил, что у Светки есть груди, что она такая же женщина, как учительница или Бандитка, что с ней можно…
В доме скрипнула дверь.
— Света, домой иди, — строго позвала бабка.
— Рано еще.
— Домой-домой, хватит. И этого гони.
— За что меня гнать? — шутливо возмутился Алексей.
— Никак ты, Леша?
— Он самый.
— A-а… Я думала, полицаенок, — уже спокойно сказала бабка. — Ходит тут…
— Баб, так я еще посижу? — попросила Света.
— Только недолго, а то мы спать ложимся.
Они просидели чуть ли не до утра. Лешка боролся с ее маленькими теплыми ручками и никак не мог осилить. Будто извиняясь за сопротивление, припухшие Светкины губы жадно льнули к Лешкиным губам.
