Мимо Лешки, обсыпав пшеном, которое падало с фаты и подвенечного платья, прошла Надька Тюхнина, теперь уже Кузина. Рядом с ней шел Мишка. Следом, наступая жениху на пятки, повалили родственники и гости. Мужская, сильная и пахнущая машинным маслом рука подхватила Порфирова, потащила к праздничному столу.
Стульев не хватало, и, чтобы побольше поместить людей за столом, на табуретки положили длинные оструганные доски.
Лешка сидел на доске, покачивался, когда кто-нибудь из соседей вставал или садился, и, преодолевая тошноту, пил самогон. Мутный напиток продирался по горлу, вспыхивал в животе и быстро гас.
А за столом пили и ели, смеялись и дружно орали «горько!», поздравляли молодых и подшучивали над невинностью брюхатой невесты. В торце стола поднимались две фигуры — толстая и худая — и нехотя, словно отбывали наказание, целовались. Лешка переводил взгляд с молодоженов на потные, красные, ухабистые рожи и не мог понять, зачем они здесь и зачем здесь он.
Доска под Алексеем качнулась, на плечо упала тяжелая рука.
— Ле-ха! — загудело над ухом.
Перед глазами повисло лицо Базулевича — опухшие, заросшие темной щетиной.
— Ле-ха! — ревел он. — Умер!.. Леха, братишка, умер!
— Да? — безразличным голосом произнес Порфиров.
— …Я виноват, я! — Базулевич прижал Лешку к себе, точно хотел от него согреться. — Братишка! Сразу надо было ехать, сразу! А мы… а я… — Губа его вывернулась, расползлась по лицу. — Он так кровью истекал, ждал меня… Если б сразу…
— Да?
Базулевич залпом опорожнил стопку, похоронил ее в смуглой лапе. Звонко стрельнуло стекло, лапа разжалась, упали осколки со светло-коричневыми подтеками, на скатерти появилась дорожка из бурых пятен.
— Мою кровь, говорю, берите. Как не подходит?! Он же как брат мне!..
— Да?
Алексей боялся дышать. Вот сейчас хлебнет воздуха всей грудью — и разлетится вдребезги, разнесет дом.
— Пей, братишка, пей!.. За Вовку, за… — Базулевич всхлипнул. — Ну, гады!
Доска качнулась, и вдруг рядом с Лешкой оказалась Смирнова.
— Леш, а Леш?.. Успокойся, Лешенька… Руку — больно!
В комнате истерично завизжали, зазвенела бьющаяся посуда, упала доска. В дверях, матерясь, давились гости. Алексея потянуло за ними. Прохладный воздух шибанул в ноздри, протрезвил немного. В центре двора Лешка увидел Петра Базулевича. Коленвальчатые руки шофера отталкивались от красных морд и втыкались в другие, такие же окровавленные. Лешка рванулся на помощь — и повис на чьих-то руках.
— Пусти! Пусти, су… ка! — хрустнуло в плечах, болью распахнуло рот, в глазах поплыло. — Петька, держись, я сейчас? Я!!
Базулевич лежал на земле, кто-то дотанцовывал на нем. Затем все исчезли, и Лешкины руки безжизненно упали вдоль тела, а сам — на колени рядом с Петром.
— Петь!.. Петя!
— Ничего, братишка, ничего… Со мной они не справятся… Я им… — бормотал Базулевич и размазывал по лицу густую юшку.
— Пошли домой, Петь. — Лешка помог ему встать.
— Все, братишка, дальше я сам… сам… Уйди, Леха, я сам…
Алексей стоял у ворот, смотрел, как грузная, неповоротливая фигура врезается в заборы, с трудом выворачивает на тротуар и рывками, точно бульдозер без тракториста, движется вперед. Теперь надо найти тех, кто бил Базулевича. Хотя бы одного…
Маленькая рука вцепилась в его плечо.
— Леша, подожди!
Худенькое тело прижалось к нему, затряслось в ознобе.
— Лешенька, не ходи туда, не бросай меня. Я так боюсь… Ты в крови весь, пойдем, умою.
Холодная струя с урчанием дробилась о железный желоб и беззвучно — о горячую Лешкину голову. Он вытерся подолом рубашки и попытался вспомнить, что же должен был сделать, куда собирался идти?
— Пошли, Лешенька.
Она посадила его на бревно, которое лежало у задней стены сарая, зажатое с двух сторон молодой крапивой. Алексей прислонился головой к нагретым за день бревнам. Дыхание было тяжелым, словно только что отмахал стометровку на время. Светка что-то говорила, целовала, размазывала тонкими пальцами капли, стекающие на щеки с волос. Вдруг он понял, что должен сделать, чтобы спрятаться от сверлящей боли, и обнял и подмял под себя вскрикнувшую Светку, покрыл ее лицо беспорядочными поцелуями. Она губами ловила его губы, пыталась удержать их, успокоить, но покоя-то Лешка и не хотел.
— Нет… Нет, Леш! — вырывалась она.
Алексей схватил ее за плечи и стукнул головой о стену. Протяжное эхо отозвалось внутри сарая, закудахтала курица. Смирнова, будто сломанная в пояснице, посунулась вперед и вбок, падая лицом на бревно. Лешка подхватил ее, перевернул на спину, а потом сорвал со Светки маленькие и тонкие трусики.
— И-и!.. — на выдохе всхлипнула она, напряглась всем телом, скрипнула ногтями по рубашке и сразу расслабилась, покорно замерла под ним…
