Колберг затянулся второй раз, третий… Приятно закружилась голова, исчезло чувство страха и вины за содеянное, а затем сквозь дурман, волнами набегавший на сознание, появилось лицо Тины, в которую он влюбился в десятом классе. Он ощутил ее губы на своих губах, грудь… и ему показалось, что он летит. Куда? Зачем? Наплевать! Главное, что этот полет прекрасен, что он хоть на мгновение отторг его от кошмарной действительности, подарил радость встречи с любимой, покой и счастье…
На следующее утро Колберг понял, почему старики — солдаты второго года службы — курили на ночь анашу и больше не осуждал их— сам стал покуривать. Но самое смешное, а может быть трагическое, во всей этой истории заключалось в том, что эту травку солдаты доставали — покупали, меняли, а иногда и отнимали силой — у тех, с кем днем вынуждены были сражаться. Сражаться не на живот, а на смерть.
Яша очнулся от короткого стука костяшками пальцев по стеклу, открыл глаза и увидел Добровольского. Он стоял рядом с машиной и улыбался.
— Есть хочешь?
Яша усмехнулся.
— Я до сих пор не знаю, как вас зовут.
— Игорь Николаевич Добровольский.
— Игорь Николаевич, вы вышли не за тем, чтобы угостить меня обедом, а проверить: не смотался ли я с вашими баксами.
— Врешь! — сказал Добровольский. — Мнение обо мне у тебя сложилось хорошее, а ты меня очернить пытаешься. Зачем?
«Прямо ясновидец, черт бы его побрал»!
— Виноват, Игорь Николаевич, — скороговоркой забубнил Яша. — Я понимаю, что надо сперва подумать, а потом вякать, но у меня, к сожалению, иногда наоборот выходит.
— Опять врешь! Теперь, правда, вынужденно. — Добровольский задумчиво пожевал губами. — А на будущее запомни: умный не тот, кто красивые слова плетет, а тот, кто тонко и расчетливо действует. Идем со мной.
Они прошли мимо дремавшего на стуле охранника, свернули в приемную, где их встретила очаровательной улыбкой длинноногая секретарша с осиной талией, и оказались в кабинете, попав в который обычный советский человек чувствует себя полным ничтожеством, теряет дар речи и способность соображать.
За массивным письменным столом сидел мужчина лет сорока — сорока пяти с открытым моложавым лицом и коротким ежиком абсолютно седых волос. И это несоответствие, как и темные, горящие глаза, излучавшие энергию, притягивали и вызывали симпатию — встретив его, вы запоминали его надолго.
— Здравствуйте, — сказал Яша.
— Здравствуй! — Мужчина легко поднялся и протянул руку. — Кожин Вадим Николаевич.
— Янис Колберг.
— Очень приятно. — Кожин указал на журнальный столик. — Садись и закусывай. — И Добровольскому: — А ты можешь выпить. — Он улыбнулся и стремительно покинул кабинет.
Яша съел бутерброд с ветчиной, выпил чашечку черного кофе и спросил:
— А чем этот господин занимается?
— Конфетами торгует, — хмыкнул Добровольский. — И сигаретами.
— Без посредников?
— Без. У него прямые выходы на многие фирмы западных стран.
Яша вздохнул, и было непонятно, чего в его вздохе больше — зависти или сочувствия.
— Куда мы сейчас?
— Большой Казенный переулок.
— Это у Курского вокзала?
— Да.
— Я вас в машине подожду. — Яша встал и, не дожидаясь ответа, вышел за дверь.
Дверь Добровольскому открыл мужчина лет тридцати пяти, приятной наружности, с изысканными, отработанными долгими уроками актерского мастерства манерами и одутловатым, серого цвета лицом с темными мешками под глазами.
«Сердечная недостаточность или регулярный прием алкоголя», — определил Добровольский и спросил:
— Виктор Павлович Глазов?
— Собственной персоной. — Глазов поклонился. — А вы, как я понимаю, Игорь Николаевич Добровольский.
— Верно, — подтвердил Добровольский.
— Проходите.
Разговор с Глазовым Добровольский тщательно продумал. Для затравки — пару анекдотов, легкая, как летний ветерок, болтовня, затем — неожиданно — вопрос по существу, в лоб, не расколется — припугнуть, а может быть, и применить силу. Но Глазов разрушил его планы. Он провел гостя в кабинет, усадил в удобное, с выгнутой спинкой кресло, предложил рюмку коньяка и, когда они выпили, сказал:
— Игорь Николаевич, мне очень жаль, что все так глупо и нелепо получилось…
— Я пришел к вам не за соболезнованиями, — взмахом руки остановил его Добровольский.
— И все-таки я чувствую себя виноватым перед Екатериной Васильевной, хотя — и вы должны это понимать — вины моей в том, что произошло, нет. Как ее здоровье?
«Он еще не знает, что мать исчезла, — подумал Добровольский. — А может быть, притворяется? Если это так, то он без всякого сомнения причастен к этому делу. Но кто он? Пешка? Или… Нет, на авторитета он не тянет — жидковат. Вон как глаза от страха бегают!»
— Спасибо, — сказал Добровольский. — Сейчас ей уже легче.
— Слава Богу, — успокоился Глазов. — Документы в Дом престарелых она уже оформила?
— Я ее отговорил.
— Почему?
— Я обещал ей выкупить квартиру.
— Какую квартиру?
— Которую вы унаследовали. Сколько вы за нее хотите?
— Ноя…
— Виктор Павлович, — прервал его Добровольский, — мы с вами деловые люди. Мне нужна квартира, вам — деньги. Семьдесят тысяч вас устроит?
— Зеленью?
— Естественно.
