В глазах Виктора Павловича вспыхнул алчный огонек. Чтобы укротить его, он поспешно схватил бутылку и наполнил рюмки.
— За ваше здоровье!
— Спасибо. — Добровольский опрокинул рюмку, залпом выпил и повторил свой вопрос: — Так вас устроит эта сумма?
— Надо подумать.
— И долго вы намерены думать?
— Ну дайте мне хотя бы пару дней!
Добровольский закурил, откинулся на спинку кресла и, продолжая держать Глазова под прицелом своих внимательных серых глаз, спросил:
— Вы были женаты?
— Да.
— А почему разошлись?
— Она умерла.
— Извините. — Добровольский скользнул взглядом по книжным полкам и, заметив в некоторых книгах газетные закладки, подумал, что хозяин любит не просто читать, но и размышлять над прочитанным. — Вы кто по профессии?
— Актер.
Добровольский почтительно склонил голову.
— И жена актриса?
Глазов кивнул и задумчиво посмотрел в окно.
— Великая актриса — Нина Гулаева.
Добровольский вдруг вспомнил цикл телепередач, суть которых прекрасно передавали строки известного русского поэта: «О людях, что ушли недолюбив, не докурив последней папиросы…» Одна из этих телепередач была посвящена памяти Нины Гулаевой, чья судьба удивительно походила на судьбу суперзвезды американского кинематографа Мэрилин Монро: в девятнадцать лет — всеобщее признание, слава, успех, в тридцать восемь — вечный покой. Как могло такое произойти? Кто в этом виноват? Система? Не сложившаяся личная жизнь (муж Нины, талантливый поэт и сценарист, не выдержав издевательств чиновников из Госкомкино — фильмы по его сценариям один за другим ложились на полку, — покончил жизнь самоубийством — повесился)? Автор передачи еще долго блуждал по темным лабиринтам неизвестности, пытаясь выяснить причину смерти Своей героини, и, обвиняя при этом всех и вся, вдруг совершенно случайно, а может быть, сознательно, обронил слово, которое мгновенно объяснило все: срывы съемок по вине Нины Гулаевой, ее бесконечные капризы, ссоры с режиссерами, друзьями, скандальные истории на страницах газет, в которые она попадала якобы по чистой случайности, и, наконец, добровольный уход из жизни — наркотики! Передозировка…
Добровольский чуть не присвистнул от удивления.
— Это та самая, которая…
— Та самая, — помрачнел Глазов.
Добровольский видел, что испортил хозяину настроение, но допроса не прекратил.
— Так это ее квартира?
— Мамина.
— Она тоже умерла?
— Да.
— Странно.
— Что «странно»? — встрепенулся Глазов.
«Все: пора брать быка за рога».
— Что ты трижды вдовец! — отчеканил Добровольский. — От чего умерла Конькова?
— Меня не было в Москве, — растерялся Глазов.
— И диагноз ты не читал?
— Вода в легких — утонула.
— А кто помог ей утонуть? Отвечай! Быстро!
Глазов испуганно отпрянул.
— Вы — сумасшедший! Я позвоню в милицию.
— Звони. — Добровольский придвинул к нему телефон. — Передумал? Тогда ответь: зачем тебе три квартиры?
— Это не ваше дело. Они мне достались по наследству.
— Не спорю, — усмехнулся Добровольский. — Но одну-то продать можешь?
— Я сказал: мне надо подумать.
— Ты хочешь сказать — посоветоваться. С кем?
— У меня своя голова на плечах.
— Своя, но — скверная! Сейчас я ее вылечу. — Добровольский взял в руки телефон, с корнем вырвал из него шнур и намотал себе на руку. — Так вот, вдовец, или ты говоришь мне, кто помог утонуть Коньковой и с кем ты должен посоветоваться насчет продажи квартиры — я думаю, что это один и тот же человек, — или больше никогда не выйдешь на сцену. Догадываешься почему? Я тебе уши отрежу! На размышление даю минуту. — Он взглянул на часы. — Время пошло…
Зрачки Глазова расширились, лоб покрылся испариной, пальцы рук мелко и противно подрагивали.
— Вы не посмеете это сделать, — пролепетал он заплетающимся от страха языком. — Я ничего не знаю, я…
— Время! — гаркнул Добровольский и… Хрясь! Телефон со страшной силой врезался Глазову в лицо. Он запоздало вскрикнул, голова бессильно свесилась на грудь.
— Сволочь! — Добровольский встал, привязал руки Глазова к ручкам кресла, захлестнул петлей горло и, пропустив шнур под креслом, связал ноги. Получилось нечто вроде смирительной рубашки: попытаешься освободить ноги — шнур стянет горло…
Добровольский выпил рюмку коньяка, налил вторую и, разжав Глазову зубы, влил ее ему в рот. Глазов закашлялся и открыл глаза.
— Я жду, — сказал Добровольский, не сводя насмешливо-презрительного взгляда с пленника. — Будешь говорить?
Глазов сделал попытку освободиться, но, убедившись, что привязан крепко и надежно, затих, склонив набок голову.
— Значит, отказываешься. — Добровольский прошел на кухню. Когда вернулся, в его руках поблескивал острый столовый нож. — Слушай, вдовец, сейчас я для тебя Бог и совесть, и просто так я твои грехи не отпущу. За все надо платить. Так что мой тебе совет: кайся!
Глазов с трудом разлепил разбитые в кровь губы.
— Хочешь что-то сказать? — спросил Добровольский.
Глазов кивнул и, когда Добровольский склонился над ним, глубоко вздохнул и плюнул своему мучителю в лицо.
— Пусть я подохну, — прохрипел он, — но и ты сдохнешь! Тебя уже вычислили…
