Затрещал телефон. Глазов снял трубку и, услышав, что его вызывает Москва, несказанно удивился — «Кому потребовался? Зачем?» Но еще больше удивился, когда ему сообщили, что его драгоценная Маргарита Петровна преставилась — утонула в его родимой Пахре, речке хоть и быстрой, но мелкой и для купания совершенно безопасной.
«Сон в руку, — подумал Глазов. — Судьба!» Он спустился в буфет и теперь уже с полным на то основанием выпил стакан армянского коньяка.
Недели через три после этого события Глазов, роясь в своих бумагах, совершенно случайно обнаружил завещание Коньковой, перечитал его, подумал и отправился к юристу.
— Квартира — ваша, — изучив документы, убежденно проговорил юрист. — Ордер Добровольской оформлен позже, поэтому юридической силы не имеет.
— Вы можете заняться этим вопросом?
— Если будет вознаграждение… Нет проблем!
Глазов выиграл процесс и снова, вторично, стал обладателем квартиры Коньковой.
Добровольская с поражением не смирилась. Она заявила, что агентство «Онега» должно возместить ей убытки, и обратилась за помощью в газету. В тот же день к Глазову пожаловал корреспондент.
— Как долго вы жили с Коньковой?
— Больше двух лет.
— Квартиру она продала с вашего ведома?
Глазов ответил так, как научил его юрист-адвокат.
— Конькова своими планами со мной не делилась.
— Значит, вы об этом ничего не знали?
— Выходит, так.
— В таком случае в дураках агентство «Онега» — оно не имело права продавать квартиру, которая принадлежала вам. Поэтому вы должны…
— Я ничего никому не должен, — спокойно возразил Глазов. — А кто виноват — агентство «Онега» или Добровольская — пусть решает суд. А меня прошу оставить в покое.
Глазов с трудом отделался от настырного журналиста, пожелал банкротства агентству «Онега» и скорой смерти Добровольской, которая хоть и не имела к нему претензий, но выставила далеко не с лучшей стороны, намекая на его сговор с Коньковой.
Через несколько дней пожелание Глазова сбылось — Добровольская как сквозь землю провалилась. Вышла из дома и… с концами, только ее и видели!
На этот раз Глазовым овладел не просто страх — ужас. Он уже не знал, что и думать — то ли он действительно обладает телепатической силой, способной умерщвлять людей, то ли есть кто-то, кто повинуется ему, как Джин из бутылки, беспрекословно выполняя его приказы. Так это или иначе, но виноват в любом случае он, Глазов! И, видимо, ему придется и расплачиваться. И за смерть Коньковой, и за смерть Добровольской!
Глазов засыпал с этой мыслью и просыпался. Утром чувство вины пропадало, вечером — возвращалось, и он, размышляя над этим феноменом, в конце концов пришел к выводу, что все случившееся с ним — отмщение за Нину, возмездие, которое обрушилось на него свыше.
— Вы мне верите? — с надеждой в голосе спросил Глазов.
— Хочу верить, — сказал Добровольский. — И поверил бы, если бы не читал в детстве Николая Васильевича Гоголя — «Вий»!
Глазов неожиданно рухнул на колени, осенил себя крестным знамением.
— Все, что я сказал, правда. Клянусь!
— Теперь мелодрамой попахивает, — язвительно заметил Добровольский. — Встаньте!
Глазов медленно, с трудом поднялся. Взъерошенный, с разбитой физиономией, с перепуганными насмерть круглыми глазенками он был похож на карманного воришку, пойманного на месте преступления.
Добровольский улыбнулся.
— Вы не находите, что ваша квартирка сильно смахивает на булгаковскую — в ней только говорящего кота не хватает?
— Я и сам об этом уже думал, — кивнул Глазов. — Чертовщина какая-то!
— Любопытная ситуация… — Добровольский задумчиво закружил по комнате, пытаясь представить в своем положении ментов, от которых всю жизнь бегал. Что бы они предприняли? В какую сторону навострили бы лыжи? По всей вероятности, постарались бы выяснить, кто, кроме Глазова, был заинтересован в исчезновении Коньковой и его матери. Действительно, кто? Но сколько ни ломал голову над этим вопросом, ответа не находил и в конце концов пришел к довольно странному, впечатляющему для себя выводу: работа у ментов — умственная, ибо им, прежде чем броситься в погоню за нарушителем, необходимо определить дорогу, по которой этот нарушитель дернул, а дорог у последнего — до и больше!
Добровольский сочувственно щелкнул пальцами, вытащил из спортивной сумки телефон, который он привез Глазову вместо разбитого накануне, подключил к сети и, услышав гудок, набрал номер Скокова.
— Здравствуйте, Семен Тимофеевич! Добровольский беспокоит…
— Очень приятно. Не могли бы вы ко мне в контору подъехать?
— Не составит труда.
— Спасибо. Жду вас.
Добровольский положил трубку, взглянул на часы, затем — на Глазова.
— Виктор Павлович, у меня к вам просьба: не выходите, пожалуйста, из дома до моего звонка.
Глазов печально усмехнулся.
— Куда же я с такой физиономией пойду? В театр?
— В театре вас, пожалуй, не поймут. Вы правы. А вот любимая женщина, возможно, примет и пожалеет. Есть у вас таковая?
— Мне не до шуток, Игорь Николаевич. Я сейчас чувствую себя повешенным, у которого лопнула веревка и который чудом остался жить.
— Вам что, приходилось играть на сцене декабристов?
— Приходилось.
