Киллер обернулся и увидел то, что никогда в своей жизни не видел: с площадки третьего этажа спускалось ему подобное, спускалось и раскачивалось, раскачивалось и палило из двух стволов. Это было до того жуткое зрелище, что киллер не выдержал — попятился и от испуга нажал спусковой крючок. Неудачно! Этот чертов орангутанг, продолжая раскачиваться, неумолимо приближался. И стрелял. Пули рвали одежду, обжигали кожу, одна из них ударила в плечо, и он, выронив пистолет, буквально влетел в стену, тут же получив еще один удар — стволом в солнечное сплетение, согнулся и сполз на пол.
— Борис Николаевич, вы гений! — крикнул Коля, награжденный за мужество и отвагу. Он в два прыжка одолел пролет, заломил киллеру руки, надел наручники.
— Шофера взяли? — спросил Волынский.
— Вроде да.
— Что значит «вроде»? — Волынский, перепрыгивая через две ступеньки, бросился к выходу. Но торопился он зря. Осинец все сделал грамотно. Как только раздались первые выстрелы, он перекрыл дорогу «жигуленку», выхватил пистолет и, открыв дверь, взял водителя на мушку.
— Руки за голову!
Водитель подчинился. Осинец сел рядом, обыскал его, но кроме сигарет, водительского удостоверения и паспорта ничего не нашел. Заглянул в бардачок — тоже пусто. Спросил удивленно:
— Ты кто?
— Парамонов Сергей Васильевич.
— Я спрашиваю: кто ты есть на самом деле? — Левой рукой Осинец прихватил Парамонова за волосы, а правую, с пистолетом, запустил между ног. — Наврешь — яйца отстрелю!
— Он меня нанял.
— Через кого?
— Сам. На улице.
— Куда ты его должен отвезти?
— До метро.
— И сколько же он обещал тебе отвалить… за две минуты работы?
— Пятьсот тысяч.
— Как его зовут?
— Сказал: Лева из Могилева.
— Стреляю!
— Кляну-у-усь! — заверещал Парамонов.
— Сейчас проверим, сознательный ты гражданин или сраный демократ. — Осинец выдернул из зажигания ключи, по привычке осмотрелся. Коля конвоировал киллера, Волынский, чуть поотстав, говорил с кем-то по сотовому, а по дороге в сторону Москвы бежал «жигуленок», не шибко бежал, около их «уазика» даже притормозил, и как только притормозил, из заднего окна появился ствол с глушителем. Осинец пулей вылетел из машины.
— Коля, ложись!
Крик слился с автоматной очередью. Коля в падении подсек ноги киллеру, упал, прижался щекой к земле. Подбежал Волынский.
— Живой?
— Вроде.
— Что значит «вроде»?
— Живой.
Волынский перевернул на спину киллера, приложил пальцы к шее. Пульс не прощупывался. Он расстегнул рубашку и обнаружил на теле парня два пулевых ранения.
— Я пытался его сбить… — Коля виновато развел руками.
— Ты все сделал грамотно, — мрачно пробормотал Волынский, поднялся и посмотрел на дорогу, за поворотом которой скрылись неизвестный «жигуленок» и бросившийся в погоню Осинец.
С главным режиссером Молодежного театра Борисом Ильичем Эквасом Родин познакомился, когда раскручивал дело Редькина. Они до того умно тогда поговорили, до того выгодно представили свои профессии, до того понравились друг другу, что желание продолжить знакомство возникло у обоих еще в процессе разговора. Обменявшись визитками, они стали перезваниваться, и в конце концов деловое знакомство переросло в дружбу — Родин с женой исправно посещали по праздникам театр, а Борис Ильич и его знакомые частенько обращались к Родину с вопросами юридического характера.
Родин позвонил Эквасу вечером и спросил, не произойдет ли на Гавайских островах землетрясение, если Борис Ильич уделит ему минут пятнадцать — двадцать своего драгоценного времени.
— Если ваши вопросы будут соответствовать культурному уровню жителей этих островов, то, я думаю, ничего страшного не случится, — не остался в долгу Борис Ильич. — Вы хотите слушать меня живьем?
— Желательно.
— Тогда жду вас завтра в девять тридцать в своем рабочем кабинете. И не опаздывайте — в десять начинается репетиция.
Кабинет Бориса Ильича представлял нечто среднее между фотовыставкой театрального искусства и мастерской художника-декоратора. Чего здесь только не было! Камзолы, костюмы, статуэтки великих монархов, гипсовые маски, старинные часы, фотографии. И все это висело и валялось в таком беспорядке, что у Родина даже слов для сравнения не нашлось.
— Так вас заинтересовали жители Гавайских островов? — спросил Борис Ильич, закуривая трубку.
— Один из его представителей. — Родин вытащил из кейса портрет лоха. — Вам не приходилось встречаться с этим типом?
Борис Ильич мгновенно скис.
— Что он натворил?
— Так вы его знаете? — обрадовался Родин.
— Как же мне его не знать, если он работает у меня. По контракту.
— Как его зовут?
— Перцов Василий Васильевич.
— Что он из себя представляет? В двух словах.
— Провинциальный актер, болезненно самолюбив… Отсюда — замкнутость, подозрительность, в каждом видит конкурента. — Борис Ильич огладил свою красивую, аккуратно подстриженную хемингуэйевскую бородку и печально вздохнул. Так что он натворил?
— Пока ничего. Он просто похож на одного человека, и мне любопытно, кем он этому человеку приходится, — не стал темнить Родин.
Борис Ильич взглянул на рисунок с расстояния вытянутой руки. Сказал:
