— Не сердитесь на моего друга, — нежно извинился я.
— Идите к черту! — ответила она, дернув плечом.
— Чем вы собираетесь его лечить? — начал я заговаривать Миле зубы и отвлекать от воспаленного самолюбия.
— Анальгином, — ответила она.
— А разве лучевую болезнь лечат анальгином? — по-настоящему удивился я.
— К сожалению, у меня нет с собой ничего, кроме анальгина и марвелона.
Я преградил Миле путь, сдавил ее кулак и взял с влажной ладони две таблетки и попробовал одну на язык. Мила презрительно усмехнулась:
— Не бойтесь, не отравитесь.
Это действительно был анальгин с типичным кисло-горьким вкусом.
— К чему все это? — спросил я, возвращая Миле ставшую рыхлой, как подмоченный кусочек рафинада, таблетку. — Зачем разыгрывать спектакль перед обреченным человеком? Не лучше ли запереть его в купе и дождаться естественного конца?
Взгляд Милы стал настороженным. Она потеснила меня и, не ответив, снова пошла по коридору. Я снова остановил ее.
— Мила! Опомнитесь! Уже можно остановиться и выйти из игры. Этот человек перестает быть опасным… К тому же, это большой грех — давать шанс безнадежно больному.
— Почему вы думаете, что это грех? Все медики обманывают своих пациентов. Это гуманно.
— Значит, вы хотите проявить гуманизм по отношению к этому преступнику?
— Он, может быть, в меньшей степени преступник, чем вы, — уколола Мила. — К тому же, он сейчас просто больной и несчастный человек.
— Больной и несчастный? — переспросил я и сделал паузу, которая оттенила весь мой скептицизм. — А вы уверены, что он вообще болен? Вам не кажется, что это всего лишь хитрость загнанного в угол маньяка?
— Не кажется! — жестко, словно зачитывала приговор, произнесла Мила. — Все намного хуже, чем вам представляется. Взгляните, если, конечно, вы в этом что-нибудь понимаете.
С этими словами она извлекла из кармана пиджака тонкий металлический предмет, очень напоминающий авторучку, и протянула его мне.
Это был дозиметр. С трудом припоминая цифры и формулы, которые когда-то изучал в армии по защите от оружия массового поражения, я снял колпачок, повернулся к окну и посмотрел в окуляр, как в микроскоп. На круглом экране я увидел шкалу. Тонкая, как нить, стрелка застыла где-то между цифрами *700» и *800».
— Откуда это у вас?
— Филин дал.
— Что это за подзорная труба? — спросил Влад, подходя к нам. Он взял дозиметр и стал крутить его в руках, не зная, куда смотреть и что видеть.
Допустимые дозы облучения мы мерили в бэрах, но лет десять назад эту единицу отменили. В то время допустимой дозой были, кажется, пять бэр в год. Как пользоваться этим прибором я не знал.
Я отобрал дозиметр у Влада, который уже начал пробовать его на зуб, и внимательно осмотрел корпус. У основания я различил строку: «ОДНО ДЕЛЕНИЕ = 0,01 Гр». Значит, этот прибор считает в грэях. Один бэр, если мне не изменяет память, рявняется сотой доли грэя…
— Что ты губами шевелишь, как двоечник? — спросил Влад.
Его широкое лицо плыло и двоилось перед моими глазами, и мне начинало казаться, что Влад и Мила давно ходят в противогазах, а от меня исходит такое сильное свечение, что в полной темноте могу читать книгу, положив ладонь на страницу.
Один бэр равен сотой доли грэя. Филин за сутки набрал почти восемь грэй радиации, а старая советская норма — пять бэр в год, то есть всего пять сотых грэя!
Его доза облучения многократно превысила все мыслимые и немыслимые нормы.
— Если это так, — медленно произнес я, — то из нас вряд ли кто останется живым.
— О чем я и говорю, — эхом отозвалась Мила.
— Кончай пугать! — задвигался Влад, и в коридоре сразу стало тесно. — Что ты там увидел?
Он снова стал изучать дозиметр, наконец, приставил окуляр к глазу и замер, как у замочной скважины.
— Ну и что? — легко сказал он, якобы со знанием дела. — Семьсот шестьдесят. Даже не зашкалило. Чего вы панику наводите?
— Разбирайтесь с этим сами, — не вытерпела Мила и шагнула к двери купе Филина.
Влад схватил ее за руку быстрее, чем я успел подумать об этом.
— Стойте, дипломированный врач! — зашипел он. — Успеете скормить ему слабительное вместе со снотворным. Давайте подумаем, как нам его взять, чтобы без крови вышло.
Мила дернулась, но Влад без усилия удержал ее рядом с собой, как хилую собачонку на коротком поводке.
— У меня создается впечатление, что вам просто не терпится помочь ближнему, — покачал головой Влад.
Мила поджала губы, глядя на ковровую дорожку.
— Я не хочу, чтобы вы сделали Филину плохо, — сказала она. — Немедленно отпустите руку, мне больно.
— Обрати внимание, — Влад отпустил Милу, но тотчас взял меня за подбородок и повернул мою голову лицом к себе. — Она отказывается принять участие в обезвреживании преступника. О чем это говорит?
Это говорило не о том, о чем думал Влад. Мила не была сообщницей Филина, но вынуждена была искать защиты у него. Обезвредив Филина, мы с Владом сразу становились лидерами, причем лидерами, осведомленными в тайных делах депутата Тихонравовой, а значит, более опасными для нее, нежели Филин. Отпускать ее на сторону противника, зная, что она там и останется, нельзя было ни в коем случае.
