— А вы, госпожа Тихонравова? Неужели вы так сильно переживаете по поводу того, что, как шило в мешке, не удается сохранить в тайне ваши связи с лидером исламского движения? Какая ерунда! Не расстреляют же вас за это, в самом деле! Ну, разразится в Думе очередной скандал. Одним больше, одним меньше. А я подарил вам жизнь? Я для вас — все равно, что вторая мама. Любите меня!
Он добрался до меня:
— Господин Вацура! Вы не устали играть благородного человека? Это так утомительно — играть всю жизнь, без выходных и отпусков, и лишь на унитазе становиться самим собой. Вы продемонстрировали нам всем, что дорожите своей репутацией больше, чем жизнью. Вы беспокоитесь о том, что подумают о вас люди, когда вас не станет… Верх идиотизма? Какая вам, к черту, разница, что о вас подумают потом? Вы мне объясните, какой смысл всю жизнь работать на имидж, словно это главное, что в нас есть? Жизнь сама по себе — смысл, и нет ничего более глупого, чем искать в ней что-то еще… Мне вас жаль.
Филин перевел взгляд на Лесю и, вопреки моему ожиданию, задал ей всего один короткий вопрос:
— Пойдешь со мной?
— Нет! — жестко ответила Леся и отвернулась.
По лицу Филина пробежала тень, словно луну на мгновение закрыло облако.
— Прощайте! — сказал он, повесил автомат на шею, повернулся и растаял в темноте.
Не знаю, где скоротали ночь наши дамы, но мы с Владом предпочли свежий воздух. Из нескольких матрацев и одеял мы соорудили прекрасное ложе под звездным небом. Я спал крепко, и даже львиный храп Влада, разносящийся по всему ущелью, меня не беспокоил. Но с восходом солнца стало нестерпимо жарко, и нам пришлось срочно перемещаться в тень, ближе к цистернам.
Пока мы перетаскивали матрацы с одного места в другое, сон развеялся, мозги просвежились, и спать расхотелось. Цистерна, казавшаяся бездонной, продолжала щетиниться струйками, и мы с Владом не только приняли душ, но и предусмотрительно наполнили водой все пустые бутылки и банки, которые нашли в вагоне.
Занимаясь этим делом, я искоса наблюдал за Милой, которая демонстративно вынесла свой чемодан, кинула его у моих ног, подняла крышку и стала вынимать оттуда предметы туалета. Взяв очередную тряпку, она поднимала ее двумя пальцами, вопросительно смотрела на меня и кидала на настил. Этот показ мод был явно предназначен мне, и когда очередь дошла до папки, я уже знал, что Мила хотела у меня спросить.
Мила раскрыла ее, перевернула, потрясла и отшвырнула в сторону. Папка была пуста.
— Что это значит? — спросила она, складывая одежду в чемодан.
— Вы меня спрашиваете? — уточнил я.
— Не притворяйтесь! — в голосе ее звучали стальные струнки. — Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.
— Ничего не понимаю, — пожал я плечами и подставил под струю высокую и узкую цветочную вазу.
Мила возвышалась надо мной, как строгая учительница. В своем сдержанном гневе она была привлекательна и интересна.
— Ну, хорошо, — с угрозой произнесла она, рывком подняла чемодан с настила. Крышка его оказалась незапертой, и одежда многоцветным комком выпала на доски.
— Хорошо! — повторила она и, пиная одежду ногами, пошла вдоль вагона с такой решимостью, словно где-то у разлома находилось отделение милиции.
— Чем ты ей опять не угодил? — спросил Влад, поднося к неисчерпаемому источнику старый кирзовый сапог.
— Документы пропали.
— Филин, — уверенно констатировал Влад. — Больше некому. Он, как и мы, раскусил ее. А этими документами Тихонравову потом можно будет шантажировать. Это в его духе… Что ты там увидел?
Прикрывая ладонью глаза, я смотрел на горизонт, где над желто-серым полотном пустыни, в дрожащем от зноя воздухе, медленно двигались две черные точки. Через минуту мы уже отчетливо различали два узкотелых, похожих на ящериц, вертолета. Они летели низко над землей, отбрасывая скользкие, облизывающие холмы и дюны, тени.
— Ну, вот, — произнес Влад дрогнувшим голосом. — Наши мытарства закончились. Как потом напишут туркменские журналисты в какой-нибудь вшивой газетенке: «Отряд милиции особого назначения прибыл к месту происшествия вовремя».
Не знаю, я не почувствовал ни облегчения, ни радости. Все ужасы двух минувших суток ушли вместе с Филином, и от них в душе не осталось ничего, кроме усталости. Мы сами, без помощи властей разобрались в сложной ситуации, без их помощи выбрались из горящего порохового погреба, мы, в общем-то, вышли победителями, и я не желал бы ничего другого, как без излишней шумихи и нервотрепки вернуться домой, к Анне, отмыться, отоспаться, отъесться, а потом, обложившись бутылками с моим любимым массандровским белым портвейном, рассказать ей обо всем, что было. Но эти два вертолета, наверняка битком набитые отважными спецназовцами, снайперами, телевизионщиками, фоторепортерами, радиокомментаторами, врачами, гэбистами и представителями Организации объединенных наций, сваливали на наши несчастные головы огоромное количество проблем.
