Две тысячи — это много, очень много. Можно будет купить хороший компьютер и вести расчеты не только на работе, но и дома. Запустить программу на всю ночь — и пусть «Пентиум» потеет. Тогда уже через пару месяцев можно будет напылить настоящие, кондиционные зеркала…
Геннадий Азарович перехватил поводок покороче, наклонился над Фаем, сделал то, что делал очень редко: почесал пса за ухом. Фай блаженно прикрыл глаза и даже к суке перестал рваться.
— Собаки всю жизнь дерутся, — пожала пухлыми плечами Роза, — это их способ жизни. И в отборочных схватках вам ничего не грозит. Ну, покусают немножко… Это в финале бой до победного. Но у вас уже будет тысяча баксов в кармане, хватит на нового пса.
Безменов, решивший было наотрез отказаться, заколебался.
За тысячу баксов тоже можно купить компьютер. Правда, медленный и с короткой памятью, но все же…
— А как с вами связаться, если что?
— Я сама позвоню. Назову только место и время, а вы уж сами решайте, будет вам пес по-настоящему служить или только даром харчи переводить.
Возле ближайшей к «собачьей» дорожке девятиэтажки остановилась черная иномарка, просигналила протяжно и требовательно.
— Ну, мне пора, заторопилась госпожа Сидорова. — Быстренько говорите свои телефоны… И никому ни слова! — напомнила она, внося продиктованные Безменовым цифры в электронную записную книжку. Геннадий Азарович о такой и мечтать не смел.
Придержав рвущегося за сукой пса, Геннадий Азарович дождался, пока Фай успокоится и, отпустив его на длинный поводок, включил приемничек.
Кажется, поэт все еще продолжал читать свое стихотворение:
«Умерли все: Языков, Ясперс, Я-бу-бу, Я-бу-га, Я-зи-зи… — бубнил он что-то нечленораздельное, а потом начал и вовсе подвывать: Я-о-у… Я-э-о… Я-у-ю… Остался я один. Только я остался!» — неожиданно подвел он черту.
Ведущий передачи тоненько заржал. И лишь после этого до Безменова дошел смысл стихотворения.
Ага, значит, все выдающиеся люди умерли. Остался один Крыгов, о чем он громогласно и заявляет. И ведущему это кажется чрезвычайно остроумным. А мне? Почему мне-то не смешно? Неужели действительно, как говорит Ромка, я «устарел»?
Геннадий Азарович не позволил Фаю отметиться возле очередного ориентира и, рискуя порвать поводок, направил-таки пса в угодную себе сторону, к дому.
Ни о каких собачьих боях, конечно, не может быть и речи. Собачье это дело. А было бы заманчиво… Уже через месяц — компьютер. Свой, действительно персональный…
Дабы избавиться от бесплодных мечтаний, Геннадий Азарович увеличил громкость. На междусобойчике, происходившем в студии где-то очень далеко, то ли в Праге, то ли в Лондоне, речь теперь шла об одном из немногих писателей-детективщиков времен застоя Юлии Степанове. Ведущий передачи никак не мог простить Степанову претензий на интеллектуализм. И эти претензии были ведущему столь неприятны, что он назвал недавно умершего писателя подонком.
Тут уж не выдержал даже гениальный поэт.
— О покойниках плохо не говорят, — напомнил он.
— Ну, тогда я беру свои слова обратно, — хохотнул ведущий.
Безменов брезгливо выключил приемник.
Похоже, эти двое только себя и свое ближайшее окружение почитали интеллектуалами и вообще «выразителями мироощущения эпохи». Эпохи Крыгова, то бишь. А на земле нет более противной породы людей, чем живые гении. Причем их мнение о самих себе история почему-то никогда не разделяет.
В мусорном контейнере старушка выбирала из выброшенной кем-то кучи прошлогодней еще кислой капусты съедобные, по ее мнению, горсти и аккуратно укладывала в полиэтиленовый пакетик. Заметив Безменова, она быстро спрятала пакетик в потертую сумку и поспешила прочь.
Геннадий Азарович на секунду замер. Он не был до конца уверен, но, кажется, это была Надежда Григорьевна, первая учительница Нонны.
Ну да, она живет поблизости и уже давно должна быть на пенсии. А получают сейчас пенсионеры известно сколько, только на хлеб и хватает. Такие теперь времена. Этот Крыгов, может, и гениальный поэт, но эпоха ему досталась явно не самая лучшая. Паршивая, прямо скажем, эпоха…
— Полюбуйся, что натворил твой сыночек! Нет, ты прямо сейчас полюбуйся! — ухватила Фаина за рукав явно собиравшегося отложить эту процедуру на «потом» или даже на «никогда» мужа.
Ромка стоял в углу, уныло опустив голову.
— Вот! — торжественно, словно подарок области к очередному съезду партии, предъявила Фаина дверь детской.
— Ну и что? — не понял Геннадий Азарович.
— Вот! Вот, вот и вот! — тыкала жена пальцем в темные оспинки, выступившие на белой эмали.
— Он что, ножом, что ли, истыкал? — догадался Безменов.
— Ага! Метать учился! Хорошо, Нонна вовремя заметила, отняла нож!
Фаина протянула мужу кусок ножовочного полотна, остро заточенный с одного конца и обмотанный синей изолентой с другого.
— А я-то искал этот моток изоленты… — усмехнулся Геннадий Азарович.
— Ты скоро по тюрьмам своего сына искать будешь! — ярилась Файка.
