Помимо обстоятельств чисто литературных (вспомните строки из рассказа: «…удивительный поворот недавних событий нежданно открыл мне новые подробности, которые облекаются в подобие вынужденной исповеди»), существуют и другие, наводящие на мысль о возможной причастности писателя к этому темному делу. По жил в Филадельфии, но часто наезжал в Нью-Йорк и вполне мог приобретать табачные изделия у Мери Роджерс. Осмелимся пойти дальше и предположить, что молодой писатель, вполне вероятно, приударил за продавщицей в надежде получить все то, чего не могла дать ему юная, но тяжело больная жена. Но вот был ли Эдгар По способен на убийство? Прозябающий автор переживал не лучшую свою пору, страдая от бедности и недостатка читательского признания. К тому же он вел ожесточенную, но заведомо проигрышную борьбу с мучившими его всю жизнь алкоголизмом и, возможно, наркоманией, хотя пристрастие По к дурману — отнюдь не достоверно установленный факт, а лишь предположение ряда историков литературы. Как бы там ни было, и друзья, и родные считали его человеком больным если не душевно, то уж во всяком случае телесно. Тогдашнее состояние По нашло отражение в образах созданных им персонажей. Все до единого — оголтелые себялюбцы, волей автора предающиеся причудливым страстям, как кладоискатель Легран, или извращениям, включая садизм и маниакальное убийство ради удовольствия. Если вчитаться в рассказы этого мастера «ужастика», станет ясно, что и сама смерть в его представлении была наделена некой неодолимой притягательной силой. Могли Эдгар По в состоянии душевного расстройства дать волю темным страстям, которые прежде всеми силами подавлял, позволяя им выплескиваться лишь в страшных деяниях безнравственных вымышленных людей, населявших страницы многих его произведений?
Психологи уже давно утверждают, что преступникам свойственно невольно давать следователям некие подсказки, приводящие к их изобличению. Не будем лезть в дебри наук и лженаук и поверим на слово означенным психологам, убежденным, что-де всякий злодей подсознательно жаждет кары. Мог ли и Эдгар По повиноваться этому тайному и, на мой взгляд, весьма сомнительному стремлению, когда намекал в рассказе, что ему известно имя убийцы? Причем намекал на редкость прозрачно. Если помните, душегуб был «смугл». Ну, а сам По? Смуглый до черноты, темноволосый, с длинным чубом, ниспадавшим на высокий лоб. Сыщики от литературы и поныне выдвигают немало версий, норовя связать писателя с делом, положенным им в основу своего великого произведения. И могли столь изощренный ум отказать себе в удовольствии подразнить нерасторопных полицейских?
К огромному нашему счастью, веских подтверждений этой версии не существует. Зато ученым удалось доказать другое. Сейчас уже не подлежит сомнению, что По «подгонял» свою историю под реальное уголовное дело по мере того, как полиция обнаруживала все новые обстоятельства (вспомним, что публикация рассказа растянулась на четыре месяца, и автор непрерывно вносил в него изменения). В частности, «смуглый человек», как выяснилось впоследствии, был врачом, а вовсе не морским офицером, и, вероятно, делал подпольные аборты. По-видимому, к нему-то и обращалась Мери Роджерс в 1838 году, во время своего трехнедельного отсутствия. Вероятно, смерть этой женщины в 1841 году стала следствием осложнений после второго аборта, а вина пресловутого «смуглого» заключалась лишь в том, что он избавился от трупа, сбросив его в реку. Когда в 1844 году По готовил к изданию книжный вариант рассказа, он внес в текст около пятнадцати незначительных исправлений, в результате чего неудачный аборт превратился в самую вероятную причину гибели Мери, а затем сделал довольно хитрые примечания, общий смысл которых сводится к тому, что уж кто-кто, а он, Эдгар По, знал правду с самого начала.
Впоследствии отец детективного жанра писал одному из своих друзей: «В рассказе о Мари Роже изложено все, что нужно, за исключением подробностей, опущенных мною намеренно. «Морской офицер», повинный в убийстве, а скорее — в несчастном случае, коль скоро смерть девушки стала следствием аборта, признался мне в своем деянии, но ради родственников и людей, связанных с делом, я больше ничего не должен говорить об этом».
«Я сплю», — подумала Нора и была права, хотя это не имело значения.
Сон был совсем как явь, даже на лезвии ножа в руке долговязого майяского жреца играли блики. Жрец стоял лицом к Норе в тесной каморке, расположенной, насколько ей было известно, у основания храмовой пирамиды. Она не отводила глаз от каменного ножа, но почему-то одновременно отмечала точность всех деталей костюма жреца и убранства кельи — крошечного помещения с каменными стенами и кровлей из душистого сухого тростника. На мантии жреца колыхались стилизованные изображения колибри и канюков.
