Поскольку Швабрин был более серьезным кандидатом в напарники Тимохина, Прижогин решил предварительно побеседовать с Тулембеевым. Однако разговора с «хитрым азиатом» не получилось — Тулембеев лишь щурил свои и без того узкие глазки (не с хитринкой, а с «подлинкой», как решил Прижогин), невозмутимо улыбался, а на все вопросы отвечал на редкость однообразно: «Не знаю», «Не видел», «Это было не в мою смену».
Его напарник Швабрин оказался не в пример более разговорчивым. С самого начала он стал лебезить перед Прижогиным, пытался называть его по имени-отчеству и всячески подчеркивать, что «мы же из одной конторы»!
— Называйте меня товарищ майор, — сухо оборвал его Леонид Иванович, — и говорите только по существу поставленных мной вопросов. Вам все понятно?
— Понятно, — кивнул Швабрин.
— В каких отношениях вы находились с лейтенантом Тимохиным?
— Работали вместе, ну и корешились… дружили, то есть, само собой.
— Вы знали, что он употребляет наркотики?
— Откуда? — выпучил глаза Швабрин. — Впервые слышу.
— По заключению судмедэкспертизы ваш приятель давно и прочно сидел на игле, а вы ничего об этом не знали?
— Ну да, не знал, он при мне не кололся.
— Но неужели вы ничего не подозревали?
Настойчивость следователя повергла Швабрина в задумчивость, но, в конце концов, он все же отрицательно покачал головой.
— А что это за история с изнасилованием, которая упоминается в вашем личном деле? — неожиданно спросил Прижогин.
— Да это ерунда, — небрежно отмахнулся старлей. — Одна дура спьяну невесть чего выдумала или, может, ее подговорил кто… Ничего у меня с ней не было, товарищ майор, да и давно это было.
— Так было или не было?
— Ну, то есть один раз мы с ней таки переспали, но ко взаимному удовольствию, — Швабрин гнусно ухмыльнулся. — А потом ей моча в голову ударила… может, замуж за меня захотела…
— Ладно, вернемся к нашему делу. Где вы находились в тот день, когда был зверски избит гражданин Уваров?
— Не помню, — сразу насторожился Швабрин.
— А я вам напомню, — спокойно заметил Прижогин, шелестя бумагами, лежавшими на его столе. — В тот день вы были на дежурстве вместе с лейтенантом Тимохиным.
— Ну, значит, на дежурстве…
— Вы находились вместе в течение всей смены?
— Не помню.
— Кто из вас вызвал патрульную машину, чтобы доставить Уварова в больницу — вы или Тимохин?
— Да не вызывал я никакой машины! — заметно разволновавшись, воскликнул Швабрин.
— А что было в тот день?
— Да ничего особенного, обычное дежурство.
— Это при вас Тимохин задержал Уварова?
— Не помню.
— Должны вспомнить!
— Кажется… нет, то есть я ничего не видел.
— Он рассказывал вам о его квартире — да или нет?
— Да, то есть нет… О какой квартире?
— О той самой, которую Уваров получил в наследство от умершего родственника и которую вы с Тимохиным хотели заставить его продать, чтобы полученные деньги передать вам!
— Не знаю я никакой квартиры, — злобно огрызнулся Швабрин. — Вы мне что-то не то шьете, товарищ следователь.
— А как насчет отпечатков пальцев на водочных бутылках и резиновой дубинке?
Прижогин произнес эту фразу, чтобы взять собеседника «на испуг» — на самом деле на дубинке вообще не было никаких отпечатков, а на бутылках — только отпечатки Тимохина. Однако Швабрин явно испугался — глаза бегают, руки дрожат, дыхание тяжелое.
— Я ничего не знаю, — наконец, выдавил из себя он.
— Ну что ж, на сегодня допрос окончен, — официальным тоном заявил Прижогин. — Вы можете быть свободны…
Обрадованный лейтенант стремительно рванулся из кабинета. В коридоре его нетерпеливо поджидал Тулембеев.
— Ну что?
— Копает, сволочь дотошная, — выдохнул Швабрин. — Убивать надо таких педерастов!
— Ничего, — утешил напарник. — Батяня узнает — он его укоротит… Да успокойся ты!
Сергей Гринев был всерьез обеспокоен последней фразой, услышанной им в отделении — «никуда он от нас не денется». Черт возьми, но неужели проклятые оперативники рано или поздно вновь начнут выколачивать из него телефон той злополучной красотки? И что ему делать в этом случае, как убедить этих «тупоголовых ментов», что его самого постигла неудача? Забавно, как бы он себя вел, если бы действительно получил ее телефон? Отдал бы свою донжуанскую добычу или молчал бы как партизан на допросе?
