Озадаченная улыбка сменилась улыбкой Джоконды, и Климов вместо традиционного «Пошел к черту!» услышал:
— Милый, а ты ревновать не будешь?
— А ты постарайся сделать так, чтобы у меня не было для этого повода.
Подмосковный городок, в котором встретили свой последний час супруги Турусовы, был небольшой, новости в таких распространяются мгновенно, поэтому, когда лейтенант Грошев прибыл на привокзальную площадь, расположенную рядом с рынком, продавщицы коммерческих палаток и частные торговки — женщины пенсионного возраста, вынужденные заниматься спекуляцией, чтобы не умереть с голода, встретили его участливо-заискивающими улыбочками.
— Чего потерял, милок? — спросила крашеная бабенка неопределенного возраста, выглядывающая из-за щита-стенда, на котором были наклеены пустые пачки-образцы сигарет как импортного, так и российского производства. — Иль ищешь кого?
— Ищу, — признался Грошев. — Утром, часов в одиннадцать, не попадался ли тебе на глаза залетный мужичонка средних лет?
— Да таких, милок, здесь полно.
— Мне нужен тот, который… ну, скажем, немного странно себя вел — суетился, бегал, может, выпивал.
— А зачем тебе?
— Не твоего ума дело!
— Да ты не серчай, — спохватилась бабенка, нарвавшись на гневный взгляд молодого лейтенанта. — Был. Только не один, а двое. И не залетные, а наши.
— Кто?
— Художники. Игнат Палыч и Гнилой.
— А чего они такого натворили?
— Напились вдрибадан!
— Ну и что здесь странного? — жестко спросил Грошев. — Что они — мужики пьющие, каждая собака знает.
— Пьющие, — подумав, согласилась бабенка, — но не пьянь, которая с утра за стаканом тянется, а здесь… Две бутылки засандалили!
— Ты что, следила за ними?
— Зачем же следить, когда все перед глазами, как в театре. Первую они здесь раздавили, закусывали чебуреками, у Надьки взяли, закусили, значит, и — на перрон, вроде бы в Москву собрались, но ни хрена у них из этого не вышло — взяла их уже водочка, вернулись обратно, загрузились и — в сквер… Оттуда уже на четвереньках выбрались, лаялись, как собаки, потом дали Петровичу червонец, и он их домой увез.
— Точно домой?
— А куда еще в таком состоянии можно? — вытаращилась бабенка. — Не веришь, у Петровича спроси. Вон подъехал.
Грошев оглянулся, увидел закативший на стоянку синий «жигуленок» шестой модели, а затем, когда дверца распахнулась, и его водителя, кряжистого, лет пятидесяти, мужика с безмятежным, как у ребенка, взглядом огромных синих глаз, и заспешил ему навстречу.
— Здорово, Петрович! — сказал он, подойдя к машине. — Далеко ль мотался?
— А почему я должен перед тобой отчитываться? — поразмышляв, спросил Петрович. — Я что, уже под следствием?
— Ты обязан помогать следствию. — Грошев уселся рядом с водителем и, захлопнув дверцу, скомандовал: — Поехали!
— Куда? — обалдело заморгал Петрович.
— Туда, куда ты утром отвез Гнилого и его приятеля.
Петрович задумчиво провел ладонью по гладко выбритой щеке, неторопливо закурил.
— Так они, поди, еще не проспались.
— Разбудим.
— За бензин заплатишь?
— А ты мне лицензию на право заниматься частным извозом предъявишь?
— Душегубы! — выругался Петрович. — Бандитов надо ловить. А не безработных, которым жрать нечего.
Грошев беззлобно рассмеялся.
— Слушай анекдот… У армянского радио спрашивают: «Можно ли на Красной площади изнасиловать девицу?» — «Можно, говорят, — если психика здоровая».
— А при чем здесь психика? — попался Петрович.
— Советами замучают, — хмыкнул Грошев. — Гони!
Игнат Павлович Широков в свое время окончил художественное училище имени 1905 года, зарекомендовав себя в короткий срок хорошим живописцем, вступил в Союз художников и довольно скоро зашагал по… административной лестнице — секретарь, член правления, председатель худсовета. Соответственно росло и материальное положение — машина, шикарная мастерская, госдача в Зеленом городке. И вдруг — бац! — Перестройка, которая, словно проголодавшаяся акула, в один момент заглотила не только партийную организацию, но и все блага, связанные с ней. Игнат Павлович остался у разбитого корыта (успел выкупить по госцене — считай, за бесценок — и приватизировать лишь госдачу). Это настолько потрясло его, что он впал в хандру и запил. Но жизнь есть жизнь — вешаться в один прекрасный день расхотелось, а на еду и водку требовались деньги. Что делать?
