— Это меняет дело, — сказал Гелий, придвигая к себе стакан. — Почитай что-нибудь.
Федор кивнул, принял дозу, и лицо его приняло сосредоточенно-торжественное выражение.
С минуту все молчали, очевидно переваривая услышанное, затем с немым вопросом уставились на Теплова — как, мол, мэтр отреагирует. Мэтр с ответом не задержался.
— У тебя, Федор, проблема с жилплощадью, срочно вступай в кооператив.
— И это все, что вы мне можете сказать?
Теплое пожал плечами.
— Форма есть, мысль мелковата — комсомольская.
Федор выпил, на скулах от злости заиграли желваки.
— В таком случае я вам еще почитаю…
— Сделай одолжение.
— Браво! — Теплов звучно хлопнул в ладоши. — В этом уже что-то есть, форма отвечает содержанию, но… — Он расцвел в ядовитой улыбке. — За такие стихи, друг мой, тебя в Литинституте точно на три буквы пошлют!
— И что же делать?
— Подумаем, — сказал Теплов, наполняя стаканы. — Яша, а вы чем занимаетесь?
— Водолаз.
— Прекрасная профессия! А стишками не балуетесь?
— Бог миловал.
— Ваше здоровье!
«Сейчас они сломаются», — подумал Яша. И оказался прав. Гелий заснул с открытыми глазами, Федор, зажав ладонью рот, убежал в туалет, а Теплов, убедившись, что самостоятельно до дома ему не добраться, с виноватой улыбкой воззрился на Яшу.
— Водолаз, ма-ашину во-одишь?
— Приходилось.
— О-отвезешь? Я здесь недалеко… На Трубной о-обитаю.
— Доставим в целости и сохранности. — Яша посмотрел на Гелия. — А с этим что делать?
— Ну его к черту! — выругался Теплов. — Он всю жизнь с открытыми глазами спит. Даже на собраниях.
Яша помог Теплову встать, преодолеть двадцать три мраморные ступеньки и добраться до машины.
— Ключи?
— По-ожалуйста. — Теплов выудил из кармана пиджака связку ключей. — Колобовский переулок, дом восемь, квартира двадцать шесть. — И, посчитав, что его миссия выполнена — жизнь вне опасности, и он — дома, нырнул на заднее сиденье и захрапел.
«Писатели спиваются», — сделал вывод Яша, сел за руль и помчался по указанному адресу.
В отличие от Гелия Теплое мог спать даже стоя, как лошадь. В этом Яша убедился, дотащив его до лифта и поднявшись с ним до четвертого этажа, где ему на помощь выскочила из соседней квартиры высушенная, похожая на камбалу, старушка.
— Опять, что ли, надрался? — спросила она, забыв поздороваться.
— Как видите. — Яша прислонил Теплова к стене, открыл дверь и, решив, что старушку ему Бог послал — такие обычно слышат, видят и знают больше, чем положено, — пригласил ее в квартиру.
— Я с ним замучился, — сказал он, укладывая бесчувственное тело поэта на потрепанный диван. — Снимите с него, пожалуйста, ботинки.
— Щас, милый, — засуетилась бабуля. — Я его часто раздеваю.
Яша осмотрелся: старый, дубовый с двумя резными тумбами письменный стол, покосившийся бельевой шкаф, книжные полки вдоль стен, полуразвалившиеся стулья, в общем, — хлам, крах, жилище опустившегося человека. И вдруг — они стояли на полу, за шкафом, и Яша в первый момент не заметил их — две сверкающие серебром и позолотой иконы.
— Богатые иконы, — потвердила бабуля, незаметно приблизившись. — Четвертого дня притащил.
— А не сказал, где приобрел?
— Подарок. — Бабуля перекрестилась, взяла с письменного стола фотографию, вставленную в резную красного дерева рамочку, и Яша, вглядевшись в правильные, строгие, почти классические черты девичьего лица, сразу же признал в нем юную Ольгу Сергеевну Турусову.
— А кто она ему?
— Вроде как жена.
— А почему «вроде»?
— Так не расписаны они.
Яша поставил фотографию на место и, заметив вторую, на которой был запечатлен кудрявый симпатичный мальчишка лет четырнадцати, спросил:
— А это кто?
— Сынок их.
— Извините, как вас зовут?
— Вера Ивановна.
— Очень приятно. — Яша прижал ладонь к сердцу, представился сам, наврав, что он давний почитатель таланта Теплова, и сказал:
— Вера Ивановна, я в магазин сбегаю, куплю что-нибудь к чаю, а вы пока посидите с ним… если не трудно.
— Посижу, сынок. Иди.
