Красин печально вздохнул и прошел в кабинет главного врача. Его встретил преклонных лет мужчина с умным, но болезненно-усталым, можно сказать, безразличным, потерявшим веру в человечество взглядом, и он невольно подумал, что если особняк, собрав с миру по нитке, еще можно привести в божеский вид, то оживить сидящего перед ним в большом кожаном кресле Бориса Евсеевича Макутонина, так звали главврача, дело дохлое.
Красин представился. Борис Евсеевич, не выказав ни малейшего удивления по поводу появления в своем кабинете частного сыщика, жестом указал на стул. Красин сел, спросил разрешения закурить. Закурив, стал ждать традиционного вопроса: «Какого черта вас занесло в нашу забитую Богом контору?» Не дождался. Видно, Борису Евсеевичу было абсолютно наплевать, зачем и по чью душу он явился.
— Неприятности? — спросил Красин, сообразив, что собеседник не страдает любопытством.
— У всех неприятности, — вяло отмахнулся Борис Евсеевич. — Страна переживает легкую шизофрению.
— Это излечимо?
— Животный мир по Дарвину развивается… Психи — тоже…
— Это как?
— Меняют окраску в соответствии с окружающей средой, привычки, хватку. Приспосабливаются.
— Все?
— Молодые. Тем, кому за пятьдесят, — крышка! Вам сколько?
— Сорок пять.
— Повезло. — Борис Евсеевич впервые за разговор улыбнулся. — А мне — крышка.
— Не слишком ли мрачно смотрите на вещи?
— Я мог бы, конечно, нацепить розовые очки… Но зачем? Зачем обманывать самого себя? — неожиданно взорвался Борис Евсеевич. — Мне — пятьдесят восемь, двух лет до пенсии не хватает и уже не хватит никогда, ибо я — врач несуществующего психоневрологического диспансера.
— Не понял, — развел руками Красин.
— А чего здесь не понять? Вы видели, в каком состоянии наш особнячок? Стыдно смотреть! А у правительства денег нет на ремонт, поэтому пришлось сдать его в аренду…
— Простите, а кто сдал и кому?
— Сдал тот, кто распоряжается Госкомимуществом, а арендовал некто Линдер. Думаю, без взятки не обошлось. Крупной! — Борис Евсеевич налил из графина стакан воды, залпом выпил. — И будет здесь… — Не договорив, он махнул рукой и потянулся за сигаретами. — Бардак здесь будет!
— По-моему, все зависит от вас, — осторожно заметил Красин.
— Я же вам сказал: меня на улицу выгнали — стар!
— Кто выгнал?
— Линдер. У него уже весь штат расписан.
— Как его зовут?
— Макс Иванович. — Борис Евсеевич оживился. — А вы что, его знаете?
Красин замялся: врать не хотелось, а говорить правду… «Нет, старик зол, эмоционален, может проболтаться».
— И кто же займет ваше место?
— Зоя Михайловна Монблан.
— Кто такая?
— Стерва! — воскликнул Борис Евсеевич. Он внимательно посмотрел на Красина, и в глазах его отразилось недоумение — беседую, мол, с человеком, а до сих пор не знаю, зачем человек пожаловал. — Кто вас интересует?
— Ольга Сергеевна Турусова. По моим сведениям, она лечилась или консультировалась у вас лет пятнадцать назад.
Борис Евсеевич порылся в закромах памяти, но, по-видимому, безрезультатно.
__ Что-то не припомню, — сказал он. — Придется поискать в картотеке. — Извинился и быстро вышел из кабинета.
Вернулся он минут через десять, бросил на стол тоненькую папочку из желтого картона и спросил:
— А чем она вас заинтересовала?
— У нее неприятности, — сказал Красин. — И она обратилась к нам за помощью.
— Неприятности какого плана?
— Личного.
Борис Евсеевич раскрыл медкарту, и брови его, редкие, клочковатые, в задумчивости сошлись на переносице.
— Она обращалась к сексопатологу.
— А разве это ваш профиль?
— Наш. Если ребенок зачат в пьяном виде. Вы меня понимаете?
— Не очень, — признался Красин.
— Поясню, — сказал Борис Евсеевич. — Секс — это одно, здесь можно и выпить, зачатие ребенка — совершенно другое, в этом случае от спиртного необходимо отказаться, но мы, русские, это не умеем, мы напиваемся даже в брачную ночь, что раньше, в допетровские времена, было категорически запрещено, и в результате имеем то, что имеем: семьдесят процентов малышей рождается с физическими или умственными отклонениями. Вот здесь-то у родителей, выражаясь современным языком, крыша и едет…
— А вы уверены, что Турусова обращалась к врачу именно по этому поводу? — перебил Красин.
Борис Евсеевич склонил лобастую голову, помял подбородок.
— В карточке прочерк, — сказал он, грустно усмехнувшись. — Видно, Зойка, вняв просьбе пациентки, решила взять ее под свое попечительство.
— Зойка… Это которая Монблан?
— Она, — кивнул Борис Евсеевич.
— Что она молодая, красивая, да и к тому же стерва, я уже знаю, — сказал Красин. — Чем она еще примечательна?
— Умеет чувствовать приближение следующего дня — что принесет нового, что утратит.
— Если не трудно, конкретизируйте вашу мысль.
— С удовольствием, — дернул себя за мочку уха Борис Евсеевич.
