— Так, значит, это из-за вас произошла дуэль? — не удержался от вопроса Прижогин, когда перед ним на стул уселась высокая и статная блондинка, одетая в черную кофту и обтягивающие белые брюки до колен, открывавшие стройные икры. Дама была чертовски хороша собой, своей гибкостью, стройностью и какой-то лениво-кошачьей томностью напоминая молодую пантеру.
— Из-за меня, — довольно усмехнулась Полина. — Жаль только, что эти козлы не взяли меня с собой — интересно было бы посмотреть.
После этих слов следователю вновь вспомнилась характеристика, данная этой даме Коновницыным — действительно, «миледи» — удачнее не скажешь!
Нахмурившись, он приступил к допросу, задавая поначалу самые простые и невинные вопросы. Полина отвечала охотно и вела себя совершенно свободно — ни малейших признаков смущения или страха.
Но самое интересное ждало Прижогина впереди.
— В каких отношениях вы находились с сыном вашего покойного мужа — Филиппом Сергеевичем Коновницыным? — строго спросил он.
— В прекрасных, — тут же ответила молодая женщина и с самым невозмутимым видом добавила: — Мы были с ним любовниками, как до моей свадьбы, так и после.
— Серьезно? — не удержался удивленный следователь.
— А он разве вам этого не говорил?
— Гм!
— Вот видите, значит, Филу нельзя доверять, во всяком случае больше, чем мне. И вообще, я не понимаю — зачем вы меня вызвали? Ведь не из-за той дурацкой «стрелки»?
— Нет.
— Значит, это он вам обо мне что-то наговорил?
— Послушайте, кто кого здесь должен спрашивать? — возмутился Прижогин.
— Нет, но вы мне скажите, это из-за него вы меня вызвали? — так и не дождавшись вразумительного ответа, Полина начала возмущаться: — Но какие, к черту, у него могут быть претензии? Мы же с ним уже обо всем договорились! Хочет получить четвертую часть наследства — я согласна. Если ему нужно его фамильное старье — пусть уносит, какие проблемы?
— А вы знаете, что его уже два раза пытались убить?
— Филиппа? Да кому он на хрен нужен?
Восклицание было настолько искренним, что следователь почти поверил. Ругая себя за то, что так плохо приготовился к беседе, а потому столько времени потратил впустую, он быстро задал еще несколько малозначительных вопросов, дал Полине подписать протокол, а сам, в свою очередь, подписал ей пропуск.
— Я могу идти? — радостно поинтересовалась она.
— Идите, — сухо кивнул Прижогин и вдруг добавил: — Но имейте в виду, если с Коновницыным случится нечто такое, что помешает ему получить свою долю наследства, то первой изо всех подозреваемых будете именно вы!
Сразу после выхода из больницы Филипп решил съездить к своему приятелю — Борису Семеновичу Выжляеву — и, наконец, отдать ему тот самый мобильный телефон, который уже дважды спас его жизнь — первый раз во время взрыва на кладбище, второй — во время последнего покушения. Странно, что сам Борис до сего дня так и не озаботился судьбой собственного телефона, хотя, казалось бы, чего проще — позвонить по его номеру и попросить вернуть. Возможно, он был ранен во время взрыва на кладбище, размышлял про себя Коновницын, разыскивая дом, в котором должна была находиться видеофирма его приятеля.
Как оказалось, этот дом стоял в непосредственной близости от одного из московских рынков, а сама фирма находилась в подвале. Коновницын уже спускался по ступеням, когда дверь открылась, и оттуда вышел молодой человек. Стоило ему поднять голову и встретиться взглядом со взглядом врача, как оба замерли от изумления. Коновницын мгновенно узнал того, которого никогда не называл про себя иначе как «подлым мерзавцем» или «убогим ничтожеством», — короче, это был счастливый обладатель его юной возлюбленной. Но какого черта он здесь делает?
Вадим тоже узнал бывшего поклонника своей жены и насторожился. Если Коновницын сейчас обрушится на него сверху, то он окажется в невыгодном положении — здесь слишком тесно, поэтому увернуться от «этой туши» никак не удастся.
Действительно, первым движением Филиппа было желание броситься на соперника и бить, бить, бить «этого гада», пока тот не взмолится о пощаде. Однако стоило ему судорожно сжать руки в кулаки, как он ощутил острую боль под лопаткой — проклятая рана еще давала о себе знать. В таком состоянии ему не то что драться — ничего тяжелее стакана нельзя поднимать.
Он тяжело вздохнул и, с ненавистью глядя на молодого соперника, начал медленно спускаться вниз. Тот, чуть помедлив, стал подниматься ему навстречу. Поравнявшись, они вынуждены были повернуться лицом друг к другу, чтобы разминуться.
— Убить бы тебя, гада! — неожиданно для самого себя прошипел Филипп, с ненавистью глядя в бледно-голубые глаза противника.
— Ничего у тебя не выйдет, дядя, — нагло ухмыльнулся тот и вдруг показал ему язык. — Твое время уже вышло, и все, что ты мог в этой жизни, ты уже проиграл.
— Заткнись, щенок!
— Да пошел ты!
Они еще чуть помешкали, а затем Филипп первым отвернулся и продолжил спускаться вниз, в то время как его счастливый соперник в два прыжка достиг верха.
