Едва не шатаясь, он вышел из ее дома и целый час гулял по улицам, не решаясь предстать перед глазами жены. Его воспаленное воображение рисовало картины одна чудовищнее другой. Сколько уже раз после этой проклятой шлюхи они с Верой занимались любовью — и, разумеется, без презерватива. Как им жить дальше, если окажется, что они оба заражены? А как она поведет себя с ним, когда об этом узнает? Вдруг немедленно бросит и уйдет?
Завтра же он сам отправится в анонимный пункт проверки на СПИД, а до того времени и пальцем больше не притронется к своей жене! Нет, ну что за чудовищный день у него сегодня выдался!
Когда поздно вечером, слегка пошатываясь, Вадим снова вернулся домой, Вера встретила его на удивление спокойно и даже ни словом не попрекнула за подобное состояние.
— Ты очень переживаешь по поводу того, что сегодня случилось? — спросила она, когда они сидели на кухне и тихо беседовали.
— Да, конечно.
— А что будешь делать завтра, когда увидишь своего начальника? Надеюсь, ты не собираешься его убивать?
— Не знаю, — и Вадим горестно покачал головой, — то есть убивать-то, конечно, не собираюсь, но дело в том, что… Нет, не хочу я тебе сегодня этого говорить.
— Нет уж, скажи, — мягко, но настойчиво попросила Вера.
Вадим взглянул в ее глаза и вдруг почувствовал себя таким разбитым, усталым и несчастным… А тут еще от проклятой водки, выпитой два часа назад, начала немилосердно болеть голова. Сам того не ожидая, он вдруг ощутил настоятельное желание — вызвать сочувствие у жены, для чего принялся немилосердно лгать:
— Понимаешь, девочка, мой шеф может запросто обеспечить мне кучу неприятностей, самой минимальной из которых будет тюрьма. Ведь это он причастен к убийству того старика — я в этом почти уверен! — но ему ничего не стоит свалить это убийство на меня, поскольку у меня нет алиби. Сегодня я опять был у следователя и дал подписку о невыезде…
Ночью операционная морга представляла собой жуткое зрелище — нечто среднее между камерой пыток и лабораторией по изготовлению Франкенштейна. Все было залито бактерицидным фиолетовым светом, который излучали две специальные лампы. В стеклянных шкафах притаились зловещие инструменты — пилы для вскрытия черепов и грудных клеток, скальпели всех видов и размеров, крюки для извлечения внутренностей и многое другое. На полках, расставленных вдоль стен, находились большие банки с заспиртованными человеческими органами, пораженными разными ужасными болезнями — там было и сердце человека, умершего от инфаркта, и раковые легкие заядлого курильщика, и циррозная печень, и мозге огромной опухолью.
Впрочем, самое гнетущее впечатление производило неподвижное тело, лежащее на одном из операционных столов и закрытое окровавленной простыней.
— Ау! Платоша, ты где? — из коридора в открытую дверь операционной заглянула невысокая и слегка полноватая брюнетка лет тридцати. У нее были большие, слегка раскосые азиатские глаза, смуглые пухлые щеки и яркие губы. — Куда ты спрятался?
И тут, словно в ответ на ее вопрос, неподвижно лежащее тело вдруг начало медленно приподниматься, сбрасывая с себя простыню.
— Ай! — вскрикнула брюнетка. — Опять ты меня пугаешь!
— Молчи, женщина, — замогильным тоном отвечал Платон Васильевич Антонов, который в часы своих ночных дежурств обожал дурачиться подобным образом, — и молча подойди ко мне.
— Ну, хватит тебе, перестань, — улыбаясь, отвечала собеседница, проходя вдоль шкафов и приближаясь к столу. — Вставай и пойдем в дежурную комнату. У нас там еще шампанское осталось. Ай, что ты делаешь?
Последнее восклицание было вызвано тем, что длинные руки патологоанатома вдруг выпростались из-под простыни и ловко обхватили ее за талию.
Притянув женщину к себе, Платон сел и попытался ее поцеловать. Она охотно отвечала на его поцелуй и даже слегка откинула назад голову, однако стоило ему начать расстегивать ее кофту, как началось легкое сопротивление.
— Ну, в чем дело, Грета? — отрываясь от ее губ, недовольно поинтересовался патологоанатом.
— А зачем ты это делаешь?
— Затем, что лучшего места, чем этот стол, нам не найти!
— Совсем спятил? — и женщина недовольно высвободилась. — Ты бы еще в морозильной камере предложил!
— Тоже неплохой вариант, — глухо согласился Платон, резко спрыгивая на пол и снова заключая женщину в объятия. Слегка наклонившись, он одним рывком задрал на ней юбку и попытался стянуть колготки, жадно елозя руками по плотному, горячему заду.
— Ну, хватит, я сказала! Пойдем в дежурку, там и позабавимся.
— Но почему не здесь? Ты же медсестра, ко всему привыкла, и тебя ничто не может испугать.
— Я и не боюсь, но на диване намного лучше, чем на этом столе, где ты вскрываешь своих покойников! Отпусти меня, я все равно здесь не буду!
