— Нет, — сказал Минц, который уже почти ушел со двора, — это, боюсь, агрессия.
— А красивое дерево, — заметил Стендаль.
Минц его не слышал. В дверях он столкнулся с некогда персональным, а теперь обыкновенным пенсионером Ложкиным. Тот и в девяносто лет держал себя орлом и строчил кляузы в центральную печать, на которые никто не отвечал.
— Милицию вызвали? — спросил Ложкин, который пришельцев не терпел и к космической дружбе относился враждебно. — Весь двор загадили.
Он подошел к растению и сказал ему в лоб:
— Чего расселся! Тебя звали? А ну, сматывай манатки и мчись на свой Альдебаран. Небось оттуда тебя метлой выгнали!
Растение мысленно поежилось.
«Странное существо», — подумало оно.
Оно попыталось мысленно дотянуться до Ложкина и поведать ему о вселенской любви, но не дотянулось, потому что до Ложкина еще никто не смог дотянуться.
Ложкин подобрал с земли камень и кинул его в дерево. Дереву не было больно, и оно отнеслось к поступку Ложкина с пониманием, так как увидело в нем мятущуюся душу одинокого старика.
Ложкин выругался нецензурно и пошел домой вызывать милицию.
Он так спешил, что растение не успело выпустить по нему серию острых стрелок — семян. Михаил Стендаль наблюдал за этой сценой, не скрывая сардонической усмешки. Он подумывал о том, как напишет фельетон о г. Л., который площадно ругался с непонимающими его инопланетянами.
Улыбаясь, он поднялся на второй этаж, не заметив, что ему в затылок вонзилось несколько стрелочек — семян пришельца.
Инопланетное растение огляделось. Оно впервые попало в земную квартиру и было потрясено, как сложно, неудобно и даже бессмысленно живут люди на этой планете.
Глазами Удалова, ставшего уже фактически частью растения, оно обежало мебель, столь ненужную разумному существу, посуду, различные вещи и даже жалкие растения на окнах. А одежда — зачем же таскать на себе эти тряпки? Антигигиенично, некрасиво и унизительно!
Ксения спросила:
— Ты чего, Корнелик?
— Думаю, — ответил муж. — Думаю о том, что мы с тобой неправильно прожили жизнь.
— Начинается! Где ты еще этого нахватался?
— Мы мелочились, суетились, куда-то стремились. А зачем?
— А затем, чтобы до зарплаты дотянуть, — разумно ответила Ксения.
— Не опускайся на грузную землю, — попросил Корнелий супругу. — Ничего ты там не найдешь, кроме мелочности. Смотри вдаль.
— Корнелий, не заболел ли?
— Спустись вниз, подойди к посланцу Истины, убедись, насколько ты не права.
— Только этого мне не хватало! А кормить тебя, оболтуса, кто будет, Пушкин?
Удалов вздохнул, но не отчаялся. Как настоящий миссионер, он понимал, что миссии легкими не бывают. Сколько святых людей кончило свои дни на кострах, а то и в желудках каннибалов! Мысль Удалова хоть и была подсказана растением, частью которого он уже становился, сохранила некоторую земную самобытность, потому что понятия каннибализма среди гренадинов не существовало.
Пришел Стендаль.
Он, конечно, значительно отстал от Удалова в процессе превращения в инопланетное растение, но был на верном пути.
— Будем трудиться? — спросил он.
Удалов посмотрел на него ясным взором и спросил:
— А есть смысл вообще в воспоминаниях? Разве не отвлекают они нас от слияния с космосом?
— Странно, — ответил Стендаль. — С одной стороны, я положил немало сил для того, чтобы запечатлеть для потомков ваши героические деяния…
— Ах, оставьте! — ответил Корнелий Иванович. — Мне теперь даже постыдно думать о том, на что ушла моя жизнь, вернее, ее первая половина.
— Понимаю вас, понимаю, — согласился Стендаль. — Но жалко, а?
— Нет, не жалко!
Ксения смотрела на мужа и Мишу, не понимая, чем они заразились. Разумеется, она не связывала это поведение с прилетом во двор инопланетной штуки. Но была встревожена. Тем более что и Корнелий и Миша категорически отказались поесть.
Тут со двора донеслись голоса.
Внутренним чутьем — а ведь Корнелий был теперь связан невидимыми нитями с главным деревом — Удалов понял, что шум связан с инопланетным гостем.
Оказывается, пришел милиционер Пилипенко-млад-ший, тут же к нему присоединился Ложкин.
Милиционер был в бронежилете, с дубинкой и автоматом.
Это не означает, что такое вооружение ему было необходимо в мирном Гусляре, но раз такое завели в Москве, то мы ведь не хуже? Мы этого достойны? Милиционер обследовал дерево, не подходя к нему близко, за ним ходил Ложкин и громко ругался за то, что во двор уже выйти стало нельзя, так все загадили, а спросить надо Удалова, потому что тот приманивает непрошеных гостей.
Дерево, конечно же, слушало этот разговор и не все понимало, однако ему было неприятно ощущать отрицательные эмоции Ложкина, и потому оно принялось кидать в Ложкина стрелки, не забыв, конечно, и о милиционере.
Ложкин пострадал почти сразу, но не заметил в пылу битвы, а вот сержант Пилипенко-младший устоял, так как был в бронежилете, а его семенам, даже космическим, не пробить.
Вышел Минц.
— Я согласен с Ложкиным в одном, — сказал он милиционеру, — мы не знаем действительных целей этого синего монстра. Хочет ли он нас любить или будет порабощать?
— Любить! — крикнул со второго этажа Корнелий.
