— Да, я уже по самую маковку в крови, — уставшим голосом произнесла Аида, — а от веры в Бога остался только крестик на груди. Ты выдумал себе героиню, супердевочку, как выдумывают авторы дешевых детективов, и носишься с этой выдумкой, как с писаной торбой. Оставь меня в покое, Иван. Неужели непонятно, что меня, в конце концов, ждет пуля или петля, что такие супердевочки не умирают в своей постели, а вот старятся они очень быстро.
— Не болтай ерунды! Ты заговорена от смерти. Заговорена своей бабкой!
— Дурак ты!
— Как поживает бабуля?
— Прабабушка умерла, но это не значит, что у меня развязаны руки.
— О, ты найдешь массу причин, чтобы не поехать со мной во Львов! Ну, давай рассказывай. Надо поставить на ноги переростка-братца, так?
— Неужели ты думаешь, Иван, что я живу в этом городе просто так, из своей прихоти?
— Опять на кого-то работаешь?! Ну, что с тобой делать? Я ведь тебя всем обеспечу. Слышишь, всем! И ты мне не будешь обязана. Все мое процветание началось с твоих денег.
— Прекрати, Ваня!..
— А чего нам скрывать? Или ты Шандора боишься? Так он почти не понимает по-русски. Я не стыжусь пролитой крови и никогда не стыдился. Все в этом мире зиждется на крови. Государственный строй, капитал, любовь, творчество, даже рождение ребенка! Так не будем ханжами! Не будем воротить нос от лужицы крови!
— Мило, — вяло похлопала она в ладоши. — Прямо гимн злодейству.
— Я знаю, что это противоречит твоей натуре, но ты не можешь остановиться. Ты убивала за деньги и просто так. А все потому что, когда-то все началось. И это сидит в тебе. И это придает тебе уверенности. Ты способна убить и готова убивать.
— Что за вздор ты несешь, ей-Богу! У меня разболелась голова от твоей трескотни…
Он проводил ее до самой двери и на прощание, поцеловав в щеку, сказал:
— Завтра надо будет обсудить очень важный вопрос.
— Отвянь!
И тогда он спел первую строчку любимой песни: «Са-ай сарро позор бибарледи ингоше»[3]…
Родион едва держался на ногах. Время уже было за полночь, когда он вернулся домой. От него разило водкой.
— Где ты ходишь? — Патимат уже несколько часов не находила себе места, бегала от окна к окну, роняла слезы.
Аида тоже вышла встречать брата и стояла, скрестив руки на груди. Он посмотрел на сестру виновато, как бы моля о пощаде, но ее взгляд-приговор был суров.
Родион отстранил рукой мать и, ни слова не говоря, шатаясь, прошел к себе в комнату.
— О, горе мне! — запричитала Патимат. — Новая напасть!
Она сказала еще много слов, но они потонули в звуках «гранжа». Курт Кобейн, как всегда, пел о том, что жизнь — дерьмо и требуется некое усилие, чтобы раз и навсегда покончить с этим дерьмом.
Аида обняла за плечи Патимат, и мачеха разрыдалась у нее на груди.
— Ах, утка с яблоками! Утка с яблоками! — голосила она. — Зачем я послушалась тебя? Зачем не осталась дома?
— Пойдем на кухню, — ласково приказала падчерица. — Ты сваришь мне калмыцкий чай.
Женщины сидели и мирно пили чай, когда Родя ворвался на кухню и, перекрикивая Кобейна, завопил:
— Она лежала там! На деревянной полке! Совершенно голая! С пулей в затылке! Абсолютно, абсолютно голая! С простреленным затылком! И никто ей не смог помочь! Слышите, никто! И мне уже никто не поможет! И самое страшное! Самое чудовищное в том, что я знаю, кто это сделал!..
Он не договорил, потому что в раковине набиралась кастрюля с водой, и Аида окатила его с ног до головы ледяной волной. Брат стоял с открытым ртом, весь дрожа то ли от шока, то ли от холода.
— Ты сам во всем виноват, — сказала она спокойно, без волнения, будто ничего не произошло, — когда-нибудь надо отвечать за свои поступки, за свое головотяпство. Или ты собираешься всю жизнь оставаться ребенком? Я говорила не брать ее с собой в Екатеринбург, просила быть предельно осторожным, советовала обратиться в агентство по продаже недвижимости. Мои слова для тебя пустой звук? Ты выдал незнакомым людям наш адрес, они ждали этого целый год. Целый год шла охота на меня и мою семью. Теперь за каждым из нас следят. Алена пала первой жертвой. Вчера я угодила в переделку и чудом выкарабкалась. Патимат тебе расскажет, в каком состоянии я приехала домой. Так что, милый братец, наберись мужества и не хнычь. Ты — мужчина. Не забывай об этом.
— За что же тебя так возненавидели? — осмелился спросить мужчина.
— За доблесть и отвагу, — усмехнулась она, — проявленную в борьбе за теплое место под солнцем.
— И много трупов на твоей совести?
— Трупов всегда больше, чем живых, — изрекла Аида, — и на моей совести достаточно, но это моя совесть. А ты позаботься о своей.
— Хорошо.
Он так и стоял босиком в луже, никак не пытаясь исправить положение, и, когда сестра ушла, пожелав всем «спокойной ночи», так и рухнул на колени перед матерью. Патимат во время их разговора не прекращала плакать.
Он уткнулся лицом в материнские колени и прошептал: «Мама, спаси меня от нее!»
На следующее утро Мадьяр лишил ее традиционного капуччино в «Коко Банго». Он ворвался к ней ни свет ни заря.
— Под дверью, что ли, ночевал?
