— Да, без вашей помощи он погиб…
— Что же с ним?! Где он?! О, скажите мне, ради Христа!..
— Я вам все объясню по дороге подробно, но сперва надо покинуть этот дом…
И, нагнувшись с порога двери, Савельев внятным шепотом сказал кому-то вниз:
— Иди скорей!.. Чего ты ползешь как черепаха…
Да тяжело уж больно! — отвечал запыхавшийся женский голос, и через несколько мгновений Дуняша, одетая по-дорожному, внесла большой узел с платьем графини.
Вскоре все трое вышли из дверей башни.
Сбоку от нее тянулся высокий каменный забор.
Савельев быстро юркнул в кусты, и немного спустя шелест V травы и листьев дал знать, что он тащит что-то очень тяжелое.
Это была лестница.
Еще несколько минут, и новые беглецы были вне опасности. Шансы успеха повышались еще тем, что они попали прямо в густой ореховый кустарник, идущий вплоть до того места, где Савельевым была привязана лошадь с тележкой.
Надежда увидеть сына, а главное, спасти его от грозящей ему гибели окрыляла ноги графини настолько, что она временами опережала своих спутников.
И вот тележка с тремя седоками вскачь понеслась по пыльной дороге. Где-то вдалеке просвистел поезд, и Савельев начал усиленно стегать лошадь, которая и без того совершала чудо быстроты.
Тележка подъехала к станции в тот самый момент, когда поезд уже подходил к платформе. Наскоро передав деньги и лошадь подбежавшему мужику, Савельев крикнул ему, кому передать то и другое, а сам бросился в вокзал, таща за собой графиню.
Когда все сели в вагон и поезд тронулся, с графиней сделался обморок.
В будуаре Елены Николаевны царил полумрак.
Было около полудня, но шторы были еще спущены, потому что барышня делала свой интимный туалет перед громадным трюмо.
Трюмо это отражало красивую фигуру молодой девушки с округлыми плечами и полной грудью.
Одуряющий аромат наполнял комнату, огненные глаза смотрели в зеркало, и блеск их сливался с блеском белозубой улыбки.
Горничная Катя шнуровала сзади последние петли корсета, и толстое, молодое лицо ее покраснело от напряжения.
— А ты заметила, какие у него губы? — спросила Елена Николаевна, очевидно продолжая ранее начатый разговор. — Эти губы одни могут свести с ума… Слушай, Катька, ты влюблена в молодого графа, сознайся… Влюблена?.. Вот уж правда неожиданность… Я сперва думала, что он какой-нибудь невзрачный, и вдруг такой красавец. У меня просто голова закружилась, когда я поглядела на него… В ту ночь он мне снился… Туже, туже! Затяни, там еще осталось две петли.
Катя еще сильнее потянула за шнурки, корсет заскрипел, но не поддался.
— Не распустить ли, барышня? — робко спросила служанка.
— Нет-нет, не надо!
— Да уж очень у вас, барышня, талия нонче узкая стала, пальцами можно всю ее обхватить.
— Это и лучше…
— Того и гляди, переломитесь…
— Не беспокойся…
Елена Николаевна улыбнулась и молчаливо стала глядеть в зеркало.
— Послушай! — сказала она вдруг. — Если бы ты была мужчина… — Но не докончила и звонко захохотала.
Катя поднялась с колен и, стоя сзади, с улыбкой взглянула в зеркало:
— Если бы я была мужчина?.. Я бы сделала вот так…
И на оголенной спине красавицы отпечатался крепкий поцелуй. Она вздрогнула и засмеялась каким-то отрывистым, словно задыхающимся хохотом.
Кате позволялись подобные вольности, и не только позволялись, но даже поощрялись. Елена Николаевна была девушка с большими странностями.
Когда все шнурки были завязаны и наброшена юбка, где-то вдали слабо затрещал электрический звонок.
— Кто это? Не он ли? — повернулась Елена Николаевна. — Поди, Катя, узнай скорей.
Горничная скрылась за зеркальной дверью, а Елена Николаевна осталась на месте, выжидательно закусив губу и глядя исподлобья в трюмо. Потом она вдруг улыбнулась, подняла, как танцовщица, руки кверху, заложила их над головой и, не спуская с лица улыбки, застыла перед зеркалом.
— Барышня! Барышня! — запыхавшись, вбежала Катя. — Они! Они!.. Они приехали!..
Лицо Елены Николаевны не вспыхнуло, но зато блеснули глаза.
— Ну чего ты кидаешься как сумасшедшая!.. Куда он прошел? К батюшке?
— Да-с.
— Давай скорей одеваться!.. Ну, ну, живей корсаж!.. Нет, не этот!., дура!..
И будуар наполнился суетнёю, отрывочными фразами и далеко не лестными эпитетами по адресу Кати.
Наконец Елена Николаевна была готова. В чудных темных волосах ее блестела бриллиантовая пряжка, светлое платье красиво оттеняло ее строгое античное лицо и полные руки, оголенные до локтей. Приказав Кате, чтобы будуар был убран моментально, Елена Николаевна вышла в гостиную, прошла залу и остановилась у тяжелой ореховой двери кабинета отца.
Она нажала пуговку звонка и взглянула на дощечку, где было написано: «Не позвонив, не входите». Дощечка повернулась и, показав надпись «Войдите», захлопнулась опять. Елена Николаевна вошла в кабинет.
