На самом деле, это было легко представить, глядя на его счастливое выражение лица. И почему я думала, что, вернувшись в реальность, Финеас будет первым делом удивляться современному транспорту, обмельчавшей Влтаве, внешнему виду людей?
– В Особняке могут быть плохие люди, – напомнила я. И ему, и себе. – Те, что бросили меня в Лабиринт. И искажение Данте…
Финеас благодушно улыбнулся.
– Не волнуйся об этом.
Я только это и слышала от него сегодня – «не бойся», «не волнуйся», и, надо признать, что слова эти имели магическую силу. Иначе как объяснить то, что я начала им верить?
Мы пошли вдоль трамвайных путей. Финеас едва ли не подпрыгивал на каждом шагу. Похоже, ему правда очень не хватало чувства опоры там, где он провел столько времени.
– И что ты теперь будешь делать? – спросила я, когда крыша Особняка со слуховыми окошками показалась среди деревьев.
– То, что должен был еще сто десять лет назад. – Прозвучало это зловеще, но, скосив на Финеаса взгляд, я увидела, что по его щекам текут слезы. – Я буду жить, Клара. Я наконец-то буду жить.
Он взлетел по ступеням так резво, словно у него за спиной были невидимые крылья. У меня крыльев не было, поэтому пришлось считать ступеньки ногами. Всего лишь двадцать три. Какой хороший день. Вернувшись в реальность, я вновь столкнулась с проблемами недосыпа и недоедания. Больше всего мне хотелось взять йогурт в холодильнике на кухне и уединиться с подушкой часов эдак на двадцать.
Когда я поднялась, Финеас уже преодолел неухоженный сад, взбежал на крыльцо и обнимался с дверью. Подойдя ближе, я услышала его нежный шепот:
– Ну здравствуй, любимый.
Я не могла в полной мере разделить его восторга от возвращения – потому что за этой дверью меня ждала встреча с Анджелой Боттичелли, ее бесхребетным изменником-мужем и злой межпространственной копией сына, которого я любила. И хоть присутствие Финеаса успокаивало, каждый шаг вперед давался со все большим трудом.
– Я же говорил тебе не волноваться, – усмехнулся Финеас и просто открыл дверь. Проходя внутрь (все еще пружинящей походкой) он обернулся. – Здесь нет никого, кто мог бы причинить тебе вред.
– Еще вчера были, – возразила я, несмело следуя за ним. Или позавчера?
